Лампа заставила его отвернуться, и он перевел взгляд на стенографистку; наверно, он говорил необычайно тихо, потому что, когда он на нее посмотрел, она все еще продолжала напряженно вслушиваться и писала, совсем не глядя в блокнот; он видел только ее остренький профиль, но ему показалось, что она ухмыляется.
- Я знаю, - снова заговорил Рубашов, - что мои убеждения, воплоти я их в жизнь, были бы вредны для нашего дела.
Оппозиция на крутых переломах Истории несет в себе зародыш партийного раскола, а значит, ведет к Гражданской войне.
Мягкотелый гуманизм и либеральная демократия в периоды политической незрелости масс могут погубить завоевания Революции.
Моя ошибка заключалась в том, что я стремился к гуманизму и демократии, не понимая вредности своих устремлений.
Мне хотелось немного смягчить диктатуру, расширить демократические свободы для масс, свести на нет революционный террор и ослабить внутрипартийную дисциплину. Я признаю, что в настоящий момент такие устремления объективно вредны и носят контрреволюционный характер...
У него мучительно пересохло горло, голос стал сиплым, и он замолчал.
В тишине слышался лишь шорох карандаша - стенографистка записывала его слова. Он немного приподнял голову и, по-прежнему не открывая глаз, закончил:
- В этом - и только в этом - смысле мое поведение контрреволюционно.
А то, что вы мне тут сейчас читали, я категорически и решительно отвергаю.
- Выговорились? - спросил Глеткин.
Вопрос прозвучал так грубо, что Рубашов с удивлением посмотрел на следователя.
Ослепительный свет четко очерчивал фигуру официально корректного чиновника - поведение Глеткина нисколько не изменилось.
И сейчас Рубашов сформулировал наконец его краткую характеристику: "корректный монстр".
- Вы не первый раз это утверждаете, - сказал Глеткин резким, но невыразительным голосом.
- В обоих ваших показаниях - два года и год назад вы публично заявляли, что ваши взгляды "объективно контрреволюционны и противоречат интересам народа".
Оба раза вы просили у Партии прощения и клялись поддерживать линию Руководства.
В третий раз вам на этом выехать не удастся.
Ваша сегодняшняя речь - очередная уловка.
Вы признаете свои "контрреволюционные убеждения", но отрицаете преступные поступки, которые логически вытекают из ваших взглядов.
Повторяю вам - больше этот номер у вас не пройдет.
Глеткин оборвал так же резко, как начал.
Послышалось монотонное потрескивание лампы.
Ослепительный свет стал еще ярче.
- Мои предыдущие заявления, - медленно выговорил Рубашов, - были продиктованы тактическими целями.
Вы наверняка знаете, что тогда некоторых руководящих партийцев обязали выступить с публичным признанием своих ошибок - иначе их исключили бы из Партии.
Сейчас я смотрю на это по-другому...
- То есть теперь вы раскаиваетесь непритворно? - быстро спросил Глеткин. В его голосе не было иронии.
- Да, - спокойно ответил Рубашов.
- А раньше притворялись - и, следовательно, лгали?
- Пусть будет так.
- Чтобы увильнуть от расстрела?
- Чтобы продолжить работу.
- После расстрела не поработаешь.
Значит, чтобы увильнуть от расстрела?
- Пусть будет так.
В короткие промежутки между резкими вопросами Глеткина и своими ответами Рубашов слышал шорох карандаша - стенографистка вела протокол - и потрескивание лампы.
Сноп слепящего света был удушливо теплым - Рубашов вынул платок и вытер вспотевший лоб.
Он силился не закрывать слезящиеся глаза, но постоянно закрывал их, а открывал все реже и реже; ему неодолимо хотелось спать, и, когда Глеткин после серии отрывистых вопросов на несколько секунд умолк, он с равнодушным удивлением заметил, что его подбородок уперся в грудь.
Следующий вопрос вырвал его уже из забытья - он не сумел определить, на сколько времени отключился.
- ...Повторяю еще раз, - донесся до него глеткинский голос, - значит, в ваших прежних заявлениях вы просто лгали, чтобы увильнуть от расстрела?
- Я ведь признал это, - сказал Рубашов.
- И значит, с той же целью вы публично отмежевались от Арловой?
Рубашов молча кивнул.
Ему казалось, что жесткие лучики света, прожигая правое веко, дотягиваются по нервам до "глазного" зуба - зуб опять начинало дергать.
- Вам известно, что Арлова просила вызвать вас как свидетеля защиты?
- Да, мне сообщили об этом, - ответил Рубашов.
Зуб дергало все сильней.
- И вам, конечно, известно, что ваши показания, которые вы сейчас сами назвали ложью, легли в основу ее смертного приговора?
- Мне сообщали об этом.