Рубашов чувствовал, что его правая щека наливается нарывной болью.
В голове гудело, она становилась все тяжелее, он с трудом держал ее прямо.
Голос Глеткина ввинчивался в уши:
- Значит, возможно, гражданка Арлова была ни в чем не виновна?
- Возможно, - коротко сказал Рубашов; саркастический ответ застрял у него в горле отрыжкой кровавой желчи.
- И, возможно, ее ликвидировали, потому что вы лгали, чтобы увильнуть от расстрела?
- Возможно, - повторил Рубашов.
"Упырь проклятый, - добавил он мысленно с дряблой и бессильной злобой.
- Разумеется, все так и было.
Тогда кто же из нас упырь?
Но ведь он-то вцепился мне в горло, а я должен ему поддакивать, потому что не имею права умереть молча.
Если бы он дал мне поспать...
А то я, кажется, сейчас действительно замолчу - и угроблю нас обоих".
- И после этого вы требуете к себе уважения? -
"Корректный монстр" по-прежнему держал Рубашова за горло.
- Отрицаете, что вы преступник?
Хотите, чтобы мы вам верили?
Рубашов уже не силился держать голову прямо.
Разумеется, Глеткин не мог ему верить.
Он сам порой с трудом ориентировался среди собственных уловок и лжи, в хитросплетениях правды и вымысла.
Путь к абсолютной цели бесконечно удлинялся, а его кажущаяся бесцельность представлялась иногда почти абсолютной.
Этот бесконечный и страшно извилистый путь вел к окончательному торжеству справедливости на земле, но какой духовной эквилибристики требовал он от первопроходцев!
Нет, не было у него сил, чтобы убеждать Глеткина в своей искренности.
Вечно ему приходилось кого-то уламывать, уговаривать, убеждать... а сейчас он хотел одного - уснуть, уйти во тьму от этого беспощадного света.
- Ничего я не требую, - сказал Рубашов, медленно подымая голову. - Я отрицаю только, что я враг Партии, и хочу еще раз доказать ей свою преданность.
- Для этого у вас есть единственная возможность, - прозвучал глеткинский голос, - чистосердечное признание.
Ваши возвышенные речи никому не принесут пользы.
Мы требуем чистосердечного и правдивого рассказа о ваших преступлениях, которые вы совершили в результате "контрреволюционных убеждений".
Вы принесете Партии пользу, если покажете массам - на собственном примере, - в какое преступное болото заводит человека антипартийная деятельность.
Рубашову вспомнился холодный полдник Первого.
Правая щека казалась ему онемевшей, но где-то в глубине, между глазом и зубом, воспаленные нервы пульсировали тупой болью.
Когда он вспомнил о полднике Первого, его лицо искривилось невольной гримасой отвращения.
- Я не буду рассказывать о преступлениях, которых не совершал, - твердо проговорил Рубашов.
- И правильно сделаете, - сказал Глеткин.
Сейчас в его голосе Рубашову впервые послышалась издевка.
Что было дальше, Рубашов помнил отрывочно и туманно.
После фразы "и правильно сделаете", которую он не забыл из-за ее странного тона, в памяти зиял провал.
Кажется, он уснул - и даже увидел очень приятный сон.
Он длился, вероятно, всего несколько секунд - не связанные между собой туманные картины - мягкий ласковый свет, липовая аллея у дома его отца, затененная веранда, прозрачное облачко в небе...
Потом где-то вверху прогремел глеткинский голос - Глеткин стоял, принагнувшись над своим столом, - а в комнате был еще один человек.
- ...Вы знаете этого гражданина?
Рубашов кивнул.
Он сразу узнал его, хотя Заячья Губа был без плаща, в который он зябко кутался на прогулках.
Рубашову послышался стук - знакомый ряд цифр: 5-6, 3-1, 2-1, 4-2; 1-3, 1-1, 3-2; 3-5, 3-6, 2-4, 1-3, 1-6, 4-2 "...шлет вам привет".
В связи с чем передал ему Четыреста второй это сообщение?..
- Где и когда вы познакомились?
Рубашов с трудом разодрал пересохшие губы; в горле все еще чувствовался привкус желчи.
- Я видел его из окна моей камеры, в тюремном дворе, - проговорил он.
- Так вы что - не знаете этого гражданина?
Заячья Губа стоял у двери, в нескольких шагах от Рубашова, ярко высвеченный мощной лампой.