- Я ведь уже и признал, и подтвердил, - устало ответил Рубашов.
Его возбуждение схлынуло, в голове гудело.
- Если б вы мне сказали, что он сын несчастного Кифера, я бы давно его узнал.
- В обвинении указывается полное имя свидетеля, - напомнил Глеткин.
- Я знал только партийную кличку его отца - Кифер, - сказал Рубашов.
- Ну, это маловажная деталь, - подвел итог Глеткин.
Он опять привстал и тяжело посмотрел на Заячью Губу.
- Продолжайте, свидетель.
Как и зачем вы встретились?
Еще один просчет, подумал Рубашов, преодолевая сонливость.
Это вовсе не маловажная деталь.
Если бы я склонял его к убийству - кошмарный все-таки идиотизм! - то узнал бы при первом же намеке, и с именем, и без имени.
Но он слишком устал, чтобы пускаться в столь длинные объяснения; притом для этого ему пришлось бы повернуться к лампе.
А так он мог сидеть к ней спиной.
Пока они спорили. Заячья Губа безучастно стоял у двери с опущенной головой и трясущимися губами; мощная лампа ярко освещала его мертвенно-бледное лицо.
Рубашов припомнил своего друга, профессора Кифера первого историка Революции.
На групповой фотографии он сидел по левую руку от Старика. Над его головой так же, как и у всех участников Съезда, виднелся похожий на нимб кружок с цифрой.
Кифер был помощником Старика в исторических исследованиях, партнером по шахматам и, пожалуй, единственным личным другом.
Когда Старик умер, он, как ближайший к нему человек, был назначен его биографом.
Однако биография, которую он писал десять лет, не была обнародована.
Официальная трактовка революционных событий в корне изменилась за эти десять лет, а роли главных действующих лиц задним числом перераспределили между статистами; но старый Кифер был упрям, он не хотел принимать в расчет диалектических законов новейшей эры, начатой правлением Первого...
- Я сопровождал отца на Международный конгресс этнографов, - звенел между тем голос Заячьей Губы, - а потом мы заехали в Б., потому что отец хотел навестить своего старого друга гражданина Рубашова.
Рубашов слушал с грустным любопытством.
Заячья Губа говорил правду: старина Кифер заехал к нему в Б. чтобы излить наболевшие обиды, а заодно и посоветоваться.
Тот вечер был, вероятно, последним приятным воспоминанием Кифера о земной жизни.
- У нас в распоряжении был всего один день, - Заячья Губа неотрывно смотрел на Рубашова, как бы требуя у него помощи и поддержки, - день Праздника Революции, вот почему я так точно запомнил дату.
Гражданин Рубашов был очень занят и днем смог уделить моему отцу только несколько минут, но вечером, после дипломатического приема в Миссии, он пригласил отца к себе на квартиру, а отец взял с собой и меня.
Гражданин Рубашов казался усталым, он был в халате, но принял нас тепло и по-дружески.
Он поставил на стол вино, коньяк и печенье, а потом обнял отца и сказал:
"Пусть это будет прощальный ужин последних могикан-партийцев..."
Из-за спины Рубашова, прерывая мелодичный рассказ Заячьей Губы, проскрежетал глеткинский голос:
- Вы сразу заметили намерение хозяина напоить вас, чтобы втянуть в заговор?
Рубашову показалось, что по изуродованному лицу Заячьей Губы скользнула улыбка, - и он впервые заметил, что этот призрак напоминает его тогдашнего гостя.
Но улыбка тут же исчезла, свидетель испуганно моргнул и облизал языком сухие губы.
- Он вел себя немного странно, но я не понял, какие у него планы.
"Несчастный ты сукин сын, - подумал Рубашов, - что же они с тобой сделали..."
- Продолжайте, свидетель, - снова раздался голос Глеткина.
Заячья Губа несколько секунд собирался с мыслями.
Было слышно, как стенографистка чинит карандаш.
- Сначала гражданин Рубашов и мой отец вспоминали прошедшие годы.
Они очень долго не виделись.
Они говорили о дореволюционных временах, о Революции, о Гражданской войне, рассказывали друг другу про своих старых друзей, которых я знал только понаслышке, намекали на какие-то не известные мне события, шутили и смеялись, но я не всегда понимал - над чем.
- И много пили? - полуутвердительно спросил Глеткин.
Заячья Губа поднял голову и беспомощно заморгал.
Рубашову показалось, что он едва заметно покачивается, как бы с трудом удерживаясь на ногах.
- Да, довольно много, - покорно подтвердил он.
- За последние годы я ни разу не видел отца таким веселым.
- И через три месяца вашего отца разоблачили как контрреволюционера? спросил Глеткин. - А спустя еще три месяца ликвидировали?
Заячья Губа облизнул языком розоватый рубец и, тупо глядя на лампу, промолчал.
Рубашов безотчетно оглянулся на Глеткина, но режущий свет заставил его зажмуриться, и он медленно отвернулся, машинально потирая пенсне о рукав.