Но его доводы произвели на меня глубочайшее впечатление.
Рубашов невольно опустил голову.
Страшная догадка пронзила его, словно физическая боль.
Неужели несчастный юноша сделал практические выводы из его рассуждений, неужели в этом свидетеле, безжалостно освещенном лампой вивисекторов, воплощена его, рубашовская, логика?
Глеткин не дал ему додумать до конца свою мысль.
Снова проскрежетал его голос:
- И после теоретической подготовки Рубашов стал понуждать вас к действиям?
Заячья Губа не ответил.
Глеткин несколько секунд ждал.
Рубашов поднял голову.
Свидетель беспомощно моргал, слышалось сухое потрескивание лампы.
Потом раздался глеткинский голос - даже более монотонный и бесстрастный, чем обычно:
- Вы хотите, чтобы вам помогли припомнить?
Эти слова были произнесены с нарочитым равнодушием, но свидетель вздрогнул, как от удара хлыстом.
Он облизнул губы; в его глазах мерцал тупой ужас затравленного животного.
И вот снова зазвучал мелодичный рассказ:
- Нет, он начал понуждать меня на следующее утро, когда мы встретились тет-а-тет.
Рубашов ухмыльнулся.
Несомненно, сам Глеткин перенес эту мизансцену на следующий день - даже в его неандертальском мозгу не укладывалось, что старик Кифер стал бы спокойно слушать, как сына склоняют к убийству.
Рубашов уже забыл про свою страшную догадку; он обернулся и, помаргивая от яркого света, спросил:
- Надеюсь, обвиняемый имеет право задавать вопросы свидетелю?
- Имеет, - коротко ответил Глеткин.
Рубашов повернулся к юноше.
- Насколько я помню, - проговорил он, - как раз перед этой поездкой вы защитили в Университете диплом?
Рубашов первый раз обратился прямо к свидетелю, и лицо Кифера снова осветилось надеждой на поддержку и помощь.
Он кивнул.
- Значит, я помню правильно, - сказал Рубашов.
- Кроме того, мне припоминается, что вы тогда собирались работать под руководством отца в Институте истории.
Это ваше намерение осуществилось?
- Да, - ответил Заячья Губа и, поколебавшись, добавил: - Меня уволили после ареста отца.
- Понятно, - сказал Рубашов.
- И вам пришлось подыскивать другую работу.
- Он помолчал, а потом, оглянувшись на Глеткина, закончил:
- Таким образом, когда мы встретились с этим юношей, ни он, ни я не знали о характере его будущей работы и, следовательно, не могли планировать отравления Первого.
Шорох карандаша мгновенно оборвался.
Рубашов, не глядя на стенографистку, понимал, что она перестала записывать и повернула свое мышиное личико к Глеткину.
Свидетель тоже смотрел на Глеткина, но в его глазах уже не было надежды: они выражали растерянность и страх.
Рубашову вдруг показалось, что он легкомысленно прервал серьезный и торжественный обряд; радость победы тотчас увяла.
Голос Глеткина, официальный и равнодушный, окончательно засушил ее.
- Есть у вас еще вопросы к свидетелю?
- Сейчас нет, - ответил Рубашов.
- Мы не утверждаем, что вы настаивали на отравлении, - спокойно сказал Глеткин.
- Вы дали приказ убить, метод убийства мог выбирать сам исполнитель.
Он повернулся к Заячьей Губе: - Вы именно так нас информировали?
- Да, - с явным облегчением подтвердил тот.
Рубашов точно помнил, как Глеткин читал:
"Подстрекал к убийству посредством отравления", - но ему вдруг стало на все наплевать. Пытался ли юный Кифер совершить это безумное убийство или только планировал его, признался ли он в своих намерениях или просто подтвердил выдумку истязателей, - дела не меняло: он, Рубашов, был виновен.
Этот измученный юноша прошел до конца рубашовский путь - вместо самого Рубашова.
Нет, не следователь, а подследственный пытался запутать юридическим крючкотворством ясное по существу дело.
Следствие просто восстановило недостающие звенья логической цепи - оно было грубоватым и неуклюжим, но отнюдь не бредовым.