Второй охранник, тоже, видимо, следователь, так и не повернулся к рубашовской камере.
- У заключенного нет, между прочим, и завтрака, - сказал Рубашов, завязывая шнурок.
- Ему не понадобится объявлять голодовку.
Что ж, у вас гуманнейшие методы.
- Вы ошибаетесь, - проговорил следователь ровным, ничего не выражающим голосом.
На его круглом выбритом черепе Рубашов увидел широкий шрам, а на груди - ленточку Ордена Революции.
"Выходит, и ты участвовал в Гражданской войне", - с невольным уважением подумал Рубашов.
А впрочем, все это было давно и не имеет теперь никакого значения.
- Вы ошибаетесь.
Больным заключенным питание назначается после осмотра врача.
- У него зуб, - уточнил надзиратель. Он стоял, прислонившись к двери, в своих стоптанных набок валенках и заляпанной жирными пятнами форме.
- Понятно, - сказал Рубашов, сдерживаясь.
У него вертелся на языке вопрос, давно ли передовая революционная медицина изобрела способ лечить больных принудительным голодом, но он промолчал.
Ему было тошно от этого разговора.
В камеру вбежал запыхавшийся баландер и подал надзирателю заскорузлую тряпку.
Тот взял ее и бросил к параше.
- Есть ли у вас еще какие-нибудь просьбы? - безо всякой иронии спросил следователь.
- Есть, - устало ответил Рубашов. - Избавьте меня от вашего присутствия.
- Следователь двинулся к выходу. Надзиратель звякнул связкой ключей.
Рубашов отвернулся и подошел к окну.
Когда дверь, лязгнув, захлопнулась, он вспомнил, что о самом-то главном забыл, и, рванувшись к двери, застучал по ней кулаками.
- Бумагу и карандаш! - заорал он, приставив губы к смотровому глазку.
Потом торопливо сдернул пенсне и посмотрел, остановились они или нет.
Но, хотя кричал он изо всех сил, никто, видимо, его не услышал.
Последнее, что он разглядел в очко, была спина высокого следователя с пистолетной кобурой на поясном ремне.
8
Рубашов размеренно ходил по камере - шесть с половиной шагов к окну, шесть с половиной шагов обратно.
Его растревожил разговор со следователем, и теперь, потирая пенсне о рукав, он припоминал каждое слово.
Следователь вызвал в нем вспышку ненависти, и он хотел сохранить это чувство: оно помогло бы ему бороться.
Однако застарелая пагубная привычка становиться на место своего противника принуждала его разглядывать себя глазами только что ушедшего следователя.
Вот он сидел тут, этот бывший - наглый, самонадеянный бородатый человечишка, - и с вызывающим видом натягивал ботинок, демонстрируя драные вонючие носки.
Да, у него. были заслуги в прошлом, но тот, уважаемый всеми Рубашов, произносивший с трибун пламенные речи, очень уж отличался от этого, в камере.
"Так вот он какой, легендарный Рубашов, думал Рубашов за следователя со шрамом.
- Хнычет, как школьник, что его не накормили.
А в камере грязь.
На носках - дырки.
Типичный мягкотелый интеллигентишка-нытик.
Принципиальный или нанятый - разницы-то нету - враг установленных законом порядков.
Нет, не для таких мы делали Революцию.
Он нам помог ее делать, верно - в те времена он был бойцом, - но сейчас эту самовлюбленную развалину, этого заговорщика пора ликвидировать.
А может, и раньше он только представлялся - сколько их вспенилось, мыльных пузырей, которые потом с треском полопались.
Да разве уважающий себя человек будет сидеть в неубранной камере?"
Рубашов подумал, не вымыть ли пол.
Несколько секунд он стоял в нерешительности, потом потер пенсне о рукав, надел его и медленно подошел к окну.
Сероватый, по-зимнему неяркий свет смягчил зловещую желтизну фонарей; казалось, что днем выпадет снежок.
Было около восьми утра, значит, Рубашов вступил в эту камеру всего-навсего три часа назад.
Двор окружали тюремные корпуса; тускло чернели зарешеченные окна;
Вероятно, за ними стояли заключенные и так же, как он, смотрели во двор; но ему не удавалось их разглядеть.
Снег во дворе серебрился настом, под ногами он стал бы весело похрустывать.
По обеим сторонам узкой тропы, которая огибала заснеженный двор примерно в десяти шагах от стен, возвышались белые холмистые насыпи.