И все же, как представлялось Рубашову, один пункт обвинения был не совсем верен.
Но он слишком устал, чтобы сформулировать свою мысль и высказать ее вслух.
- Есть у вас еще вопросы к свидетелю? - спросил Глеткин.
Рубашов отрицательно покачал головой.
- Вы можете идти, - сказал Глеткин Заячьей Губе и нажал кнопку звонка. Явившийся охранник защелкнул на запястьях Кифера металлические наручники.
У двери Кифер еще раз повернул голову к Рубашову, и он вспомнил, что, возвращаясь с прогулки, тот всегда смотрел на его окно.
Этот взгляд давил Рубашова, словно чувство мучительной вины, - он не выдержал, снял пенсне и отвел глаза.
Когда дверь захлопнулась, Рубашов понял, что почти завидует Заячьей Губе.
Его уши уже опять сверлил глеткинский голос - обновление резкий, но по-прежнему официальный и монотонный:
- Вы признаете, что показания Кифера совпадают в основных пунктах с формулировкой обвинения?
Рубашову опять пришлось повернуться к лампе.
В голове гудело, электрический свет процеживался сквозь опущенные веки горячими розоватыми волнами.
Однако слова "в основных пунктах" не укрылись от его внимания Глеткин собирался исправить свой промах, сократив "подстрекал к убийству посредством отравления" до неопределенного "подстрекал к убийству".
- В основных пунктах совпадают, - проговорил Рубашов.
Удовлетворенно скрипнули глеткинские ремни; стенографистка, словно сытенькая мышка, завозилась на своем стуле.
Рубашов почувствовал, что в их глазах он подтвердил свое заявление Генеральному Прокурору и окончательно признал себя виновным.
Откуда этим неандертальцам знать его собственные представления о виновности, справедливости и правде?
- Вам не мешает свет? - неожиданно спросил Глеткин.
Рубашову стало смешно.
Глеткин решил расплатиться.
Вот оно, мышление неандертальца.
И все же, когда слепящий блеск немного померк, он ощутил облегчение и чуть ли не благодарность.
Теперь - правда, все еще с трудом - Рубашов мог посмотреть на Глеткина.
Он поднял голову и увидел круглый, гладко выбритый череп с широким шрамом.
- Но один весьма существенный пункт я хотел бы уточнить, - сказал он.
- Какой именно? - спросил Глеткин. Его голос опять прозвучал резко и официально.
"Он, конечно, предполагает, что я заговорю об утренней встрече с мальчишкой, которой не было, - думал Рубашов.
- Для него это очень важно: его занимают истинные факты, даже если они не имеют значения.
Впрочем, по-своему он, пожалуй, прав..."
- Пункт о насилии, - сказал он вслух.
- Излагая свои тогдашние взгляды, я действительно пользовался этим словом.
Однако я имел в виду не индивидуальный террор, а политическую активность масс.
- То есть Гражданскую войну? - спросил Глеткин.
- Нет.
Легальную активность.
- Которая неминуемо переросла бы в Гражданскую войну, и вы это прекрасно знаете.
А если так, то в чем же заключается ваше уточнение?
Рубашов не ответил.
Только что этот пункт казался ему необычайно важным, но теперь он увидел, что разницы, и правда, нет.
Если оппозиция могла добиться победы над гигантским бюрократическим аппаратом Первого только с помощью Гражданской войны, то почему это лучше, чем убийство одного Первого, - тем более что на войне погибли бы миллионы людей?
Чем массовый политический террор лучше индивидуального?
Это несчастный мальчик понял его не совсем верно - но, быть может, даже ошибаясь, он действовал гораздо последовательней его самого?
Оппозиция способна сломить диктатуру меньшинства только с помощью Гражданской войны.
Тот, кто не приемлет Гражданской войны, должен порвать с оппозицией и подчиниться диктатуре.
Когда он писал эти простые фразы, полемизируя много лет назад с реформистами, ему и в голову не приходило, что он подписывает свой будущий приговор...
У него не было сил спорить с Глеткиным.
Решив, что проиграл, он сразу почувствовал облегчение: борьба закончилась, и с него сняли ответственность; больше всего на свете ему хотелось уснуть.
Тяжкий груз в голове сливался с монотонным потрескиванием лампы; за столом вместо Глеткина уже сидел Первый, глядя ему в глаза с усмешливой и сатанински-мудрой иронией.
Он вспомнил надпись на воротах кладбища в Эрани, где покоились обезглавленные Сен-Жюст, Робеспьер и шестнадцать их соратников: Dormir спите.
А потом воспоминания Рубашова о допросе снова сделались отрывочными и туманными.