И вот мои земляки, вчерашние крестьяне, загружали доменную печь и ложились спать. К ним пришлось применить высшую меру наказания.
В других странах процесс индустриализации растягивался на сто или двести лет, так что крестьяне естественно и постепенно привыкали к своей новой жизни.
У нас они должны освоиться с машинами и промышленной точностью в десять лет.
Если мы не будем увольнять их и расстреливать за малейшие ошибки, они не отвыкнут спать у станков или во дворах фабрик, и страну охватит мертвый застой, то есть она вернется к дореволюционному состоянию.
В прошлом году Республику посетила делегация женщин-текстилыциц из Манчестера в Англии.
От них ничего не утаивали, и когда они возвратились домой, то написали несколько негодующих статей, в которых сказано, что английские рабочие просто не выдержали бы таких условий труда, как у нас.
Я читал, что текстильной промышленности Манчестера около двухсот лет.
И я читал также, какие условия труда были у английских текстильщиков двести лет назад.
Вы, гражданин Рубашов, пользуетесь аргументами английских текстильщиц.
А ведь вам известны многие факты, которых они не знают.
Так что алогичность ваших аргументов вызывает удивление.
Но, с другой стороны, вы отчасти похожи на них: в детстве у вас были часы...
Рубашов молча и пристально смотрел на Глеткина.
Что это?
Неандерталец решил раскрыться?
Однако Глеткин был по-обычному корректным и подтянутым, а в его тоне и взгляде не выражалось никаких чувств.
- До некоторой степени вы, пожалуй, правы, - сказал наконец Рубашов.
Но раз уж вы сами затронули эту тему, то объясните мне, пожалуйста, зачем вам нужны козлы отпущения, если вы понимаете, что причины наших промышленных неурядиц носят объективно-исторический характер?
- Опыт учит нас, - ответил Глеткин, - что сложные исторические процессы надо разъяснять народным массам на простом и понятном языке.
Судя по моим сведениям из истории,- человечество никогда не обходилось без козлов отпущения.
Это - объективно-историческая закономерность, а ваш друг Иванов рассказал мне в свое время, что она опирается на религиозные воззрения древних народов.
Он говорил, что это понятие ввели иудеи, которые ежегодно приносили в жертву своему богу козла, нагруженного всеми их грехами.
Глеткин замолчал и согнал назад складки гимнастерки под скрипучим ремнем.
Кроме того, существуют примеры, когда люди становились козлами отпущения добровольно.
Лет в восемь или девять я слышал от нашего деревенского священника, что Иисус Христос называл себя агнцем, который взял на себя грехи мира.
Лично я не верю, что один человек может спасти все человечество.
Но вот уже две тысячи лет люди этому верят.
Рубашов пристально смотрел на Глеткина.
Что он задумал?
Зачем завел этот разговор.
В каких лабиринтах блуждал его неандертальский ум?
- Однако согласитесь, что, по нашим-то воззрениям, народу следует говорить правду, а не населять мир новыми дьяволами-вредителями.
- Если моим землякам сказать, что они все еще отсталые и неграмотные, несмотря на завоевания Революции и успешную индустриализацию страны, это не принесет им никакой пользы.
А если их убедить, что они герои труда и работают эффективней американцев, но страну лихорадит от дьявольского вредительства врагов, - это хоть как-то им поможет.
Истинно правдиво то, что приносит человечеству пользу; по-настоящему ложно то, что идет ему во вред.
В краткой истории для вечерних школ подчеркивается, что христианство зафиксировало высшую по тем временам ступень человеческого сознания.
Правду ли говорил Христос, когда утверждал, что он сын бога и девственницы, нас не интересует.
Мы имеем право вводить объективно полезные символы, даже если нынешние крестьяне воспринимают их буквально.
- Ваши доводы, - заметил Рубашов, - очень напоминают ивановские.
- Гражданин Иванов принадлежал, как и вы, к старой интеллигенции; беседуя с ним, я пополнял пробелы в своих исторических знаниях.
Разница между нами заключалась в том, что я пользовался знаниями для службы народу и Партии, а Иванов был циником...
- Был? - спросил Рубашов и снял пенсне.
- Гражданин Иванов, - сказал Глеткин, глядя на Рубашова без всякого выражения, - расстрелян вчера ночью по решению Трибунала.
После этого разговора Глеткин отпустил его и не вызывал два часа.
По дороге в камеру он попытался понять, почему смерть Иванова оставила его почти равнодушным.
Она лишь пригасила радостное чувство победы, и он опять впал в сонное оцепенение.
Видимо, сейчас его уже ничто не могло взволновать.
Впрочем, он устыдился своего победного ликования еще до того, как узнал о расстреле Иванова.
Глеткин был настолько силен, что даже победа над ним оборачивалась поражением.
Массивный, неподвижный и бесстрастный, сидел он за столом, олицетворяя Правительство, обязанное своим существованием старой гвардии.