- Мне непонятно, - сказал он, - чем я помогу Партии, если втопчу себя в прах и покрою позором.
Я подписал все, что вам требовалось.
Я признал свои действия объективно вредными и контрреволюционными.
Неужели этого мало?
Он опять надел пенсне, беспомощно зажмурился и закончил резким от усталости голосом:
- Так или иначе, имя Н.
3.
Рубашова неразрывно связано с историей Партии.
Втаптывая его в грязь, вы пятнаете Революцию.
Глеткин снова заглянул в папку. - На это я тоже могу возразить цитатой из вашего дневника, - равнодушно проговорил он.
- Вы пишите:
"Упрощенная и бесконечно повторяемая мысль легче укладывается в народном сознании; то, что объявлено на сегодня правильным, должно сиять ослепительной белизной; то, что признано сегодня неправильным, должно быть тускло-черным, как сажа; сейчас народу нужен лубок".
Немного помолчав, Рубашов сказал:
- Я понимаю, куда вы клоните. Вам хочется, чтобы я сыграл лубочного дьявола, - мне следует скрежетать зубами, выпучивать белесые глаза и плеваться серой - да не за страх, а за совесть.
От Дантона и его соратников не требовали добровольного участия в подобном балагане.
Глеткин захлопнул папку и, выпрямившись в кресле, согнал назад складки гимнастерки под скрипучим ремнем.
- Добровольно выступив на Открытом процессе, вы выполните последнее задание Партии.
Рубашов промолчал.
Он закрыл глаза и попытался представить себе, что дремлет под горячими лучами летнего солнца. Но от глеткинского голоса он укрыться не мог.
- По сравнению с тем, что происходит у нас, именно Конвент можно назвать балаганом.
Я читал про ваших Дантонов - они носили пудреные косички и заботились только о своей пресловутой чести.
Даже перед смертью личная гордыня была им важнее общего дела...
Рубашов продолжал молчать.
Глеткинский голос, ввинчиваясь в уши, сверлил и без того тяжко гудящую голову, долбил с двух сторон воспаленный череп.
- У нас впервые в истории Революция не только победила, но и удержала власть.
Сейчас наша страна - передовой бастион новейшей эры.
Этот бастион, как вы знаете, занимает шестую часть земной суши и объединяет одну десятую человечества...
Теперь глеткинский голос звучал за спиной Рубашова.
Следователь встал и расхаживал по кабинету - в первый раз с тех пор, как начались допросы.
Прерывистый скрип его сапог временами заглушал поскрипывание ремней; Рубашов явственно ощущал терпкий запах пота и свежей кожи.
- Когда у нас в стране свершилась Революция, мы думали, что нашему примеру последуют все народы.
Но волна мировой реакции затопила страны Европы и подкатилась к нашим границам.
Партийцы разделились на две группы.
Одна состояла из авантюристов, которые предлагали рискнуть нашими завоеваниями, чтобы поддержать всемирную революцию.
Вы примкнули именно к этой группе.
Партия вовремя осознала опасность авантюристической политики и разгромила фракционеров... "
Рубашов попытался поднять голову и возразить Глеткину.
Но он слишком устал.
Шаги следователя за его спиной отдавались в черепе барабанным боем. Он безвольно ссутулился на своей табуретке и ничего не сказали
- Руководитель нашей Партии разработал мудрую и эффективную стратегию.
Он осознал, что теперь все зависит от того, сумеем ли мы защитить первый революционный бастион и дать отпор мировой реакции.
Он осознав что нынешний период может продлиться десять, двадцать или даже пятьдесят лет, а затем подымется новая волна всемирной революции.
Но до тех пор нам придется сражаться в одиночку.
И мы должны выполнить наш единственный долг перед человечеством - выжить.
Рубашов смутно вспомнил похожую фразу:
"Революционер обязан сохранить свою жизнь для общего дела".
Кто это сказал?
Он сам?
Иванов?
Чтобы выполнить свой революционный долг, он пожертвовал жизнью Арловой.