На сторожевой дорожке внешней стены шагал туда и обратно часовой.
Один раз, поворачивая назад, он плюнул плевок описал дугу, и часовой с любопытством посмотрел вниз.
Пагубная болезнь, - думал Рубашов.
- Революционер не может считаться с тем, как другие воспринимают мир".
Или - может?
И даже должен?
Да, но отождествляя себя с другими, он не сможет изменить мир.
Или - только тогда и сможет?
Тот, кто понимает других - и прощает, - может ли он решительно действовать?
Или - не может никто другой?
Значит, расстрел, - думал Рубашов.
- Мои побуждения никого не интересуют".
Он прислонился лбом к окну.
Двор внизу был безмолвным и белым.
Несколько минут он стоял неподвижно, бездумно прижимаясь к льдистому стеклу.
А потом до его сознания дошло, что он слышит негромкий, но настойчивый стук.
Он оглянулся и напряженно прислушался.
Постукивание было таким осторожным, что сначала ему не удавалось понять, справа или слева оно рождается.
А пока он соображал, постукивание стихло.
Тогда он начал стучать сам - в стенку у параши, Четыреста шестому, но не получил никакого ответа.
Он подошел к противоположной стене, отделяющей его от Четыреста второго, и, перегнувшись через койку, тихонько постучал.
Четыреста второй сразу же откликнулся.
Рубашов удобно устроился на койке - так, чтобы все время видеть очко, - и с бьющимся сердцем принялся слушать.
Он всегда волновался при первых контактах.
Четыреста второй явно вызывал его: три удара - небольшая пауза, опять три удара - снова пауза, и опять три удара с короткими интервалами.
Рубашов аккуратно повторил всю серию, давая понять, что сигнал принят, Ему не терпелось поскорее выяснить, знает ли сосед "квадратическую азбуку", - если она была ему не знакома, обучение продлилось бы довольно долго.
Массивная стена глушила звук, и Рубашову, для того чтобы слышать соседа, приходилось прижиматься к ней головой, да при этом внимательно следить за глазком.
Четыреста второй был явно ветераном: он отстукивал буквы неторопливо и четко, каким-то нетяжелым, но твердым предметом, скорее всего огрызком карандаша.
Рубашов практиковался очень давно и сейчас, считая размеренные удары, старался представить себе всю азбуку, расчерченную на шесть горизонтальных прямоугольников с шестью буквами в каждом из них.
Четыреста второй стукнул два раза: второй прямоугольник - от Е до К; потом, после короткой паузы, шесть: шестая буква в ряду - К. Пауза подлиннее, четыре удара, то есть прямоугольник от С до Ц; короткая пауза, и два удара: вторая буква в ряду - Т. Длинная пауза, и три удара: третий прямоугольник, от Л до Р; короткая пауза, и четыре удара, то есть четвертая буква - О.
Четыреста второй замолчал.
кто
"Практичный человек, - подумал Рубашов, - узнает, с кем он имеет дело".
Правда, по законам революционной этики разговор начинался с программного лозунга, представлявшего политическую платформу собеседника, потом сообщались последние новости, потом - сведения о еде и куреве, и только потом, через несколько дней - да и то не всегда - арестанты знакомились.
Впрочем, все это случалось в странах, где Партия, как правило, была нелегальной и уж во всяком случае не стояла у власти, - так что ее члены, ради конспирации, знали друг друга только по кличкам.
Здесь обстоятельства были иными, и Рубашов не знал, как ему поступить.
Четыреста второй потерял терпение: кто, снова простучал он.
А зачем скрывать, подумал Рубашов.
Он медленно отстукал свое полное имя: николай залманович рубашов и стал с интересом ждать результата.
Пауза тянулась довольно долго.
Рубашов улыбнулся - он представил себе, как огорошен его сосед.
Минута молчания, две, три; Рубашов пожал плечами и встал.
Он снова начал шагать по камере, но при каждом повороте на секунду замирал - и слушал.
Стена упорно молчала.
Тогда он потер пенсне о рукав, устало подошел к смотровому глазку и выглянул в коридор.
Безлюдье и тишина. Мертвый электрический блеск. Ни звука.
Почему же Четыреста второй замолчал? Почему?
Да, наверное, просто от страха - ведь Рубашов мог его скомпрометировать.
Тихий беспартийный инженер или врач, панически сторонившийся всякой политики.
У него не было политического опыта, иначе не спросил бы фамилии.