"...Затем подсудимый Рубашов приступил к рассказу о том, как, начав с оппозиции партийному курсу, он неотвратимо скатывался к контрреволюции и предательству Родины.
Подсудимый, в частности, заявил:
"Граждане Судьи, я хочу рассказать, почему я капитулировал перед следственными органами и чем объясняется моя откровенность на этом публичном судебном процессе.
Мой рассказ продемонстрирует массам, что малейшее отклонение от партийного курса оборачивается предательством интересов Революции.
Каждый этап фракционной борьбы быд шагом на этом гибельном пути.
Так пусть же моя чистосердечная исповедь послужит уроком для тех партийцев которые не отказались от внутренних сомнений в абсолютной верности партийного курса и объективной правоте руководителя Партии.
Я покрыл себя позором, втоптал в прах, и вот сейчас, у порога смерти, повествую о страшном пути предателя, чтобы предупредить народные массы...""
Дворник Василий заворочался на кровати и уткнулся лицом в засаленную подушку.
Он вспомнил бородатенького командира бригады, который умел так отчаянно материться, что ему помогала Божья Матерь, и его бойцы выходили победителями из самых страшных схваток с буржуями...
Покрыл позором, втоптал в прах...
Дворнике Василий горестно застонал.
Библии не было, но многие места он еще с детства знал наизусть.
"...Государственный обвинитель прервал подсудимого чтобы задать ему ряд вопросов относительно судьбы его бывшего секретаря гражданки Арловой, расстрелянной по приговору суда за подрывную деятельность в стране.
Из ответов подсудимого вскоре стало совершенно ясно что он, загнанный в угол неослабевающей бдительностью соответствующих партийных органов, коварно приписал Арловой и свои преступные действия, стремясь увильнуть от справедливого возмездия.
Н.
3.
Рубашов признался в этом чудовищном преступлении с беззастенчивым и откровенным цинизмом.
На замечание Государственного Обвинителя:
"Вы, очевидно, совсем потеряли представление о нравственности", - обвиняемый, нагло ухмыляясь, ответил:
"Очевидно".
Его поведение вызвало в зале Суда презрительное негодование, однако Председательствующий быстро восстановил тишину и порядок.
Через несколько минут чувство справедливого возмущения сменилось у присутствующих сдержанным смехом, так как обвиняемый, прервав рассказ о своих дьявольских злодеяниях, обратился к Суду с просьбой отложить разбирательство дела "из-за невыносимой зубной боли".
В соответствии с процессуальными нормами нашего судопроизводства Председательствующий, презрительно пожав плечами, объявил пятиминутный перерыв..."
Дворник Василий лежал на спине и вспоминал те дни, когда Рубашов вырвался живым от иностранных буржуев и его прославляли во всех газетах. Василий вспомнил, как Товарищ Рубашов произносил с трибуны пламенную речь и ему приходилось опираться на костыли, а вокруг развевались красные флаги, и народ, много народа, тысячи, приветствовал его, а он улыбался и потирал о рукав свои очки без оправы.
И воины отвели его внутрь двора, то есть в преторию, и собрали весь полк; и одели его в багряницу, и, сплетши терновый венец, возложили на него... И били его по голове тростью, и плевали на него, и, становясь на колени, кланялись ему.
- Чего ты там бормочешь? - спросила дочь.
- Ничего. - Василий отвернулся к стене.
Он нащупал рукой дыру в матраце, но Библии не было.
И фотографии не было.
Когда дочь выдернула ее из-под кнопки, чтоб отнести на помойку, Василий промолчал: он считал себя слишком старым для тюрьмы.
Дочь сложила газету и, поставив на стол примус, принялась подкачивать его, чтобы вскипятить чайник.
В дворницкой остро запахло керосином.
- Ты слушал, чего я сейчас читала? - спросила Вера Васильевна отца.
Василий покорно повернулся к дочери.
- Слушал, - коротко ответил он.
- А если слушал, значит, тебе все ясно, - сказала Вера Васильевна, накачивая шипящий примус.
- Он сам признался, что он предатель.
Человек не стал бы на себя наговаривать, чего не было.
Наша фабричная ячейка уже вынесла резолюцию по этому вопросу, и все подписываются.
- Много вы понимаете, - вздохнул Василий.
Вера Васильевна вскинула на него глаза, и он поспешно отвернулся к стене.
Всякий раз, замечая такой вот быстрый и словно бы оценивающий взгляд, он вспоминал, что ей очень нужна его дворницкая для семейной жизни.
Три недели назад Вера Васильевна и молодой слесарь с ее фабрики зарегистрировались как муж и жена, но у мужа комнаты не было, и он жил в общежитии, а отдельную комнату на двоих им выделили бы только через несколько лет.
Вера Васильевна разожгла примус и поставила на него чайник.
- Секретарь ячейки зачитал нам резолюцию, и мы ее все единогласно одобрили.
Там говорится, что мы требуем смерти для предателей Родины.
Тот, кто проявляет к ним преступное благодушие, тот сам является предателем Родины и должен быть безжалостно осужден, - намеренно безразличным тоном пояснила отцу Вера Васильевна.
- Рабочие обязаны проявлять бдительность.
Нам каждому роздали по экземпляру резолюции, и мы собираем подписи.
Вера Васильевна вынула из кармашка блузки сложенный вчетверо лист папиросной бумаги и расправила его на столе.