Этим закончился опрос подсудимых, и Председательствующий объявил перерыв.
Когда судебное заседание возобновилось, слово взял Государственный Обвинитель..."
Василий не слушал речи Обвинителя.
Он повернулся к стене и уснул.
Дочь монотонно читала газету, водя пальцем по печатным строчкам; в конце столбца она делала паузу и приставляла палец к началу следующего.
Василий, проснулся, когда Обвинитель потребовал высшей меры наказания.
Возможно, дочь изменила тон, возможно, сделала паузу подлиннее - как бы то ни было, Василий проснулся и услышал заключительные слова Обвинителя:
"- Я требую расстрелять этих бешеных собак!"
Потом подсудимым было предоставлено их последнее слово.
"...Обвиняемый Кифер, обращаясь к Суду, умолял не приговаривать его к высшей мере наказания, так как он, по его словам, вследствие своей юной неопытности не понимал всей чудовищности своих преступлений. Основную тяжесть вины он перекладывал на подсудимого Рубашова - главного организатора преступных действий оппозиции.
В середине речи обвиняемый Кифер начал заикаться, чем вызвал презрительный смех присутствующих. Однако Председатель быстро восстановил тишину и порядок в зале суда. Затем слово было предоставлено Рубашову..."
В газетном отчете красочно описывалось, как "Рубашов, зорко оглядев присутствующих и не найдя ни одного сочувственного лица, безнадежно опустил голову".
Речь Рубашова была краткой. Она лишь усилила презрительное негодование, вызванное его беззастенчивым цинизмом.
"...Граждане Судьи, - заявил Рубашов, - это мое предсмертное слово.
Антипартийная группа разбита и уничтожена.
Я вел объективно преступную борьбу - и вот, должен умереть как преступник.
Если партиец уходит из жизни, не примиренный с Партией, с революционным Движением, то его смерть не приносит пользы.
Поэтому я преклоняю колена перед партийными массами страны и мира.
Маскарад открытых дискуссий и договоров, фракционной полемики и сговоров кончен.
Политически мы умерли еще до того, как Обвинитель потребовал нашего расстрела.
Даже память о тех, кто оказался неправ, развеется прахом на дорогах Истории.
У меня нет оправданий - кроме одного: я честно выполнил свой последний долг.
Тщеславная порядочность и остатки гордыни искушали меня умереть молча или бросить в лицо обвинителям слова обвинения... но я сдержался - и честно рассказал о своих преступлениях.
Бойцу, побеждавшему во многих битвах, мучительно трудно сдаваться без боя но я подчинился приказу Партии.
Да, я исполнил свой долг до конца и считаю, что теперь расплатился за все, полностью завершил расчеты с Историей.
Просить о снисхождении я не могу.
Больше мне сказать перед смертью нечего..."
"...После короткого перерыва Председатель зачитал приговор.
Сессия Военной Коллегии Верховного Суда Республики присудила обвиняемых к высшей мере наказания - расстрелу..."
Василий глядел на заржавевшую кнопку.
"Да будет воля Твоя.
Аминь", пробормотал он и отвернулся к стене.
2
Итак, все теперь было кончено.
Рубашов знал, что еще до полуночи он перестанет существовать.
Он размеренно ходил по камере - шесть с половиной шагов к окну, шесть с половиной шагов к двери - и вспоминал шумную суету суда.
Когда он останавливался и замирал, вслушиваясь - на третьей черной плитке от окна, его захлестывала волна тишины, поднимавшаяся словно из бездонного колодца.
Ему еще было не совсем понятно, отчего вокруг так тихо и покойно.
Но он знал, что этот покой теперь уже ничем не будет нарушен.
Он точно восстановил в памяти мгновение, когда его охватил безмолвный покой.
Это произошло на судебном заседании, перед тем как ему предоставили слово.
Он полагал, что давно избавился от остатков тщеславия и личной гордыни, однако, оглядев присутствующих в зале и не найдя ни одного приветливого лица, он ощутил неодолимую тоску по сочувствию или хотя бы жалости - ему захотелось растопить холод равнодушной, насмешливой и презрительной злобы, которую он видел на лицах людей.
Он было совсем поддался искушению заговорить о своих заслугах перед Партией, встать во весь рост, разорвать путы, накинутые на него Ивановым и Глеткиным, крикнуть судьям, как когда-то Дантон:
"Вы наложили руки на всю мою жизнь.
Так пусть она прозвучит обвинением обвинителям!.."
Он прекрасно знал отповедь Дантона судьям Французского Революционного Трибунала.
Он мог повторить его речь наизусть.
Он помнил ее - слово в слово - с детства:
"Вы хотите, чтоб Республика захлебнулась в крови.
Скажите же, доколе дорогу к свободе будут устилать человеческие кости?