Моя жена вечно всюду опаздывает, поэтому я вовсе не удивился, когда не нашел ее в отеле «Кларидж», где мы условились встретиться на ленч, хотя сам приехал на десять минут позже назначенного срока.
Я заказал себе коктейль.
Был разгар сезона, и в холле едва нашлось два-три свободных столика.
Кто-то пил кофе после раннего ленча, кто-то, как я, потягивал сухой мартини; улыбающиеся дамы в летних туалетах были прелестны, мужчины любезны и оживленны; однако никто не показался мне достаточно интересным, чтобы занять мое внимание на четверть часа, которые я приготовился ждать.
Все были красивы и стройны, все безупречно одеты, элегантно непринужденны, и почти все неотличимы друг от друга, так что я наблюдал за публикой скорее снисходительно, чем с любопытством.
Но вот уже два часа, хочется есть.
Жена уверяет, что ей противопоказано носить бирюзу и часики, бирюза на ней зеленеет, а часики останавливаются; и то и другое она объясняет злокозненностью судьбы.
По поводу бирюзы я ничего не могу сказать; что касается часиков, думаю, они шли бы себе и шли, если б она их исправно заводила.
Пока я таким образом размышлял, ко мне приблизился один из служащих отеля с тем таинственным, многозначительным видом, какой напускают на себя все служащие отелей (как будто в словах, которые они пришли передать, кроется иной, недобрый смысл), и сообщил, что сейчас позвонила дама и просила сказать мне, что ее задержали и она не сможет приехать.
Что же теперь делать?
Есть одному в переполненном ресторане не слишком большое удовольствие, а в клуб ехать поздно, пожалуй, лучше остаться здесь.
Я медленно вошел в зал.
В отличие от многих моих светских знакомых я никогда не стремился к тому, чтобы метрдотели модных ресторанов знали меня по имени, но сегодня, клянусь, я был бы счастлив встретить чуть менее ледяной взгляд.
Метрдотель с неприступной враждебной физиономией объявил, что все столики заняты.
Я беспомощно оглядел огромный высоченный зал и вдруг, к своей радости, увидел знакомое лицо.
Леди Элизабет Вермонт была моя старинная приятельница.
Она улыбнулась мне, и, заметив, что она одна, я подошел к ней.
— Сжальтесь над умирающим от голода и позвольте сесть с вами, — взмолился я.
— Милости прошу.
Только я уже доедаю.
Она сидела за маленьким столиком подле массивной колонны, и когда я опустился на стул, то почувствовал, что мы словно одни в этой толпе.
— Какая удача, — сказал я.
— Еще немного — и я бы потерял сознание от голода.
У нее была удивительная улыбка; она не вспыхивала сразу, а словно бы постепенно освещала лицо.
Вот и сейчас она затеплилась на губах, тихо разлилась по всем чертам и мягко затаилась в больших лучистых глазах.
Про Элизабет Вермонт никто бы не сказал, что она вылеплена по общему шаблону.
Я не знал ее в юности, однако слыхал от многих, что она была несказанно хороша, от восхищения дух захватывало, и я свято этому верю, потому что и сейчас, в пятьдесят лет, ей нет равных.
Рядом с ее выдержавшей натиск лет красотой свежая цветущая молодость казалась бесцветной.
Я не люблю накрашенных женщин, они все на одно лицо; по-моему, женщины поступают очень глупо, лишая свои черты индивидуальности и выразительности при помощи пудры, румян и губной помады.
Элизабет Вермонт пользовалась косметикой, но не для того, чтобы имитировать даруемое природой, а для того, чтобы усовершенствовать дары; и вы не задавались вопросом, как она этого достигает, вы аплодировали результатам.
Вызывающая смелость, с какой она применяла косметику, не приглушала своеобразие этого совершенного лица, напротив, его подчеркивала.
Думаю, Элизабет Вермонт красила волосы; они были черные, ухоженные и блестящие.
Держалась она очень прямо, будто и не умела сидеть развалясь, и была необычайно стройна.
На ней было черное атласное платье, восхищающее изысканной простотой, на шее — длинная нить жемчуга.
Единственная, кроме жемчуга, драгоценность — огромный изумруд на пальце с обручальным кольцом, его сумрачный блеск подчеркивал белизну руки.
Но эта рука с красными ноготками как раз и выдавала ее возраст; исчезли плавные округлые линии, нежные ямочки юности; при виде ее рук невольно сжималось сердце.
Скоро, скоро эти хрупкие пальчики станут похожи на когти хищной птицы.
Элизабет Вермонт была своего рода знаменитость.
Знатного рода — младшая дочь седьмого герцога Сент-Эрта, — она в восемнадцать лет вышла замуж за очень богатого человека и кинулась в вихрь неслыханных безумств, транжирства и разврата.
Она была слишком высокомерна и потому презирала осторожность, слишком сумасбродна, чтобы тревожиться о последствиях, и через два года муж с ней развелся — скандал был грандиозный.
Она вышла замуж за одного из трех соответчиков, фигурировавших в деле о расторжении брака, а через полтора года бросила его.
Замелькала череда любовников.
Ее распутство стало притчей во языцех.
Ослепительная красота этой женщины и скандальные выходки буквально приковывали к ней внимание общества, а она не томила его ожиданием, то и дело подбрасывая пищу для пересудов.
Уважающие себя люди сурово порицали ее.
Авантюристка, распутница, транжирка.
И хотя она изменяла всем своим любовникам, в дружбе свято хранила верность, и несколько друзей пронесли через всю жизнь убеждение, что Элизабет Вермонт — человек чести, что бы она там ни вытворяла.
А она была полна жизни, полна энергии, отваги, ненавидела лицемерие, была великодушна и правдива.
Именно в этот период ее жизни я с ней и познакомился; религия нынче не в моде, и потому знатные дамы с подмоченной репутацией уделяют свое благосклонное внимание искусству.
Когда от них отворачивается их собственный круг, они порой снисходят до общества писателей, художников, музыкантов.