Она глядела непонимающе.
– Саймон?
Он хочет видеть меня!
Ее неспособность поверить этому умилила Пуаро.
– Вы идете, мадемуазель?
– Я… конечно, иду! Она шла послушно, как дитя – сбитое с толку дитя.
Пуаро вошел в каюту.
– Вот ваша мадемуазель.
Она выступила из-за его спины, пошатнулась, замерла… и стояла немым истуканом, не сводя глаз с лица Саймона.
– Привет, Джеки. – Он тоже смутился. – Ужасно мило, что ты пришла.
Я хотел сказать… то есть я имел в виду… Тут она его прервала.
Она заговорила не переводя дыхания – бурно, отчаянно:
– Саймон, я не убивала Линит.
Ты знаешь, что не убивала.
Вчера я… сошла с ума.
Ты простишь меня когда-нибудь?
Овладев собой, он отвечал сразу:
– Конечно!
Со мной порядок.
Полный порядок!
Я это и хотел тебе сказать.
Подумал, вдруг ты беспокоишься…
– Беспокоюсь?
Ах, Саймон!..
– Для этого я тебя и звал.
Все в порядке, старина.
Ты вчера пособачилась немного – хватила лишку.
С кем не бывает.
– Ах, Саймон, я же могла тебя убить.
– Прямо!
Из этого «пугача»?
– А нога?!
Еще как ты будешь ходить…
– Слушай, Джеки, не разводи сырость.
В Асуане мне сразу сделают рентген, выковырнут твою оловянную пуговицу – и я запрыгаю.
Жаклин всхлипнула раз, другой, рванувшись вперед, упала на колени перед койкой, зарылась лицом в одеяло и разрыдалась.
Саймон неловко поворошил ей волосы.
Он поймал взгляд Пуаро, и тот, неохотно вздохнув, вышел из каюты.
Он еще слышал приглушенные стенания:
– Как же я оказалась такой гадиной?
Ах, Саймон… я так раскаиваюсь…
На палубе стояла Корнелия Робсон, опершись на поручень.
Она повернулась в его сторону:
– А-а, это вы, месье Пуаро.
Какая все-таки дикость, что именно сегодня такой прелестный день.
Пуаро посмотрел на небо.
– Когда сверкает солнце, мы не видим луны, – сказал он. – А когда солнце ушло… м-да, когда солнце ушло…
Корнелия смотрела на него, раскрыв рот.
– Простите?
– Я говорю, мадемуазель, что, когда солнце ушло, мы наконец видим луну.