Если мне дали снотворное, значит, убийство было преднамеренным и к половине восьмого, когда мы обедаем, оно было решенным делом, а это с точки зрения моей предубежденности – абсурд.
Когда из Нила выудили револьвер, мое предвзятое отношение впервые поколебалось.
Ведь если наши предположения были верны, то револьвер никоим образом нельзя было выбрасывать за борт.
И если бы только это!.. – Он повернулся к доктору Бесснеру: – Вы обследовали тело Линит Дойл.
Вспомните: кожа вокруг ранки обгорела – иными словами, стреляя, револьвер приставили почти вплотную к голове.
Бесснер кивнул:
– Да, совершенно точно.
– Но пистолет нашли обернутым в бархатную накидку, и следы на накидке свидетельствовали о том, что стреляли сквозь нее, видимо рассчитывая приглушить звук.
Если стрелять сквозь бархатную ткань, на коже не должно оставаться никаких следов ожога.
Следовательно, выстрел сквозь эту ткань не был тем выстрелом, который покончил с Линит Дойл.
Так, может, это был первый выстрел, которым Жаклин де Бельфор ранила Саймона Дойла?
Опять нет, поскольку имеются два свидетеля того выстрела, и мы знаем, как это произошло.
Получается, что должен быть еще один выстрел, третий, о котором мы ничего не знаем.
Но стреляли из этого пистолета только дважды, и никакому третьему выстрелу неоткуда взяться.
И тут мы столкнулись с очень любопытным, необъяснимым обстоятельством.
В каюте Линит Дойл мне подвернулась интереснейшая деталь: два флакона с цветным лаком для ногтей.
Вообще дамы часто меняют цвет лака, Линит же Дойл хранила верность «Кардиналу» – ярко-пунцовому лаку.
На другом флакончике значилось: «Роза». Это бледно-розовый состав, однако остатки на дне флакона были ярко-красного цвета.
Я заинтересовался и, вынув пробку, понюхал.
Пахло не грушей, как полагается, а уксусом.
Иными словами, на дне была капля-другая красной туши.
Ничто не мешало мадам Дойл иметь пузырек красной туши, но тогда правильнее держать эту тушь в своем пузырьке, а не в склянке от лака.
Тут потянулась ниточка к запятнанному носовому платку, в который был обернут револьвер.
Красная тушь легко смывается, но она обязательно оставит бледно-розовое пятно.
Даже с этой слабой подсказки я мог подойти к истине. Новое событие развеяло последние сомнения.
В обстоятельствах, обличающих в ней шантажистку, была убита Луиза Бурже.
В дополнение к зажатому в руке обрывку тысячефранковой банкноты я вспомнил очень красноречивые слова, сказанные ею нынче утром.
Слушайте внимательно, поскольку тут-то и зарыта собака.
Когда я спросил, не видела ли она кого накануне ночью на палубе, она дала вот такой любопытный ответ:
«Конечно, если бы мне не спалось, если бы я поднялась на палубу, тогда, возможно, я могла бы увидеть убийцу, который входил в каюту мадам или выходил из нее».
Что говорят нам эти слова?
Морща нос от умственного напряжения, Бесснер сразу сказал:
– Они говорят, что она поднялась на палубу.
– Нет-нет, вы не поняли.
Зачем она говорила это нам?
– Чтобы намекнуть.
– Но зачем намекать нам?
Если она знает убийцу, у нее два варианта: либо сказать правду, либо потребовать денег с заинтересованного лица.
Она не делает ни того ни другого.
Она не объявляет:
«Я никого не видела.
Я спала».
И она не говорит:
«Я видела того-то. Это было таким-то образом».
Зачем она со значением несет маловразумительный вздор?
Parbleu, здесь могла быть только одна причина: ее намеки предназначались убийце. Следовательно, убийца находился среди нас.
Но, кроме меня и полковника Рейса, там были еще только двое – Саймон Дойл и доктор Бесснер.
С диким ревом воспрянул доктор Бесснер:
– Ach! Что вы такое говорите!
Вы обвиняете меня?