И последними идут мисс Робсон и мисс Ван Шуйлер.
Насчет второй все просто.
Это жуткая старуха американка, которая считает себя здесь главной и намерена сохранять неприступность, удостаивая беседой лишь тех, кто удовлетворяет самым строгим критериям.
В своем роде она чудо – правда?
Памятник эпохи.
А две женщины с ней – это наверняка мисс Бауэрз и мисс Робсон: худенькая, в пенсне, – наверное, секретарь, а трогательная молодая женщина, что всем довольна, хотя ее гоняют, как черную рабыню, – какая-нибудь бедная родственница.
Я думаю, Робсон – секретарь, а Бауэрз – бедная родственница.
– Ошибаешься, мама, – ухмыльнулся Тим.
К нему вернулось хорошее настроение.
– Из чего ты это заключил?
– Я зашел в гостиную перед обедом, а там бабуся говорит компаньонке:
«Где мисс Бауэрз?
Сбегай за ней, Корнелия».
И потрусила Корнелия, как послушная собачонка.
– Интересно будет поговорить с мисс Ван Шуйлер, – раздумчиво сказала миссис Аллертон.
Тим снова ухмыльнулся:
– Мам, она тебя поставит на место.
– Отнюдь нет.
Для начала я подсяду к ней и негромко, но уверенно заведу разговор о титулованных родственниках и друзьях, каких смогу вспомнить.
Я думаю, что, назвав как бы между прочим твоего троюродного племянника, герцога Глазго, я скорее всего добьюсь своего.
– Мама, где твои принципы?
В том, что произошло после обеда, исследователь человеческой природы нашел бы для себя кое-что забавное.
Просоциалистически настроенный молодой человек (он действительно оказался мистером Фергюсоном), гнушаясь обществом, повалившим в обзорный салон на верхней палубе, удалился в курительную.
Мисс Ван Шуйлер, как и полагается, обеспечила себе лучшее, подальше от сквозняков, местечко, прямо направившись к столику, за которым сидела миссис Оттерборн.
– Прошу прощения, – сказала она ей, – мне кажется, я оставляла здесь свое вязанье.
Под ее сверлящим взглядом тюрбан встал и ретировался.
Мисс Ван Шуйлер расположилась за столиком вместе со своей свитой.
Миссис Оттерборн отсела недалеко и рискнула о чем-то завести речь, но ее выслушали с такой ледяной вежливостью, что она скоро замолкла.
И в дальнейшем мисс Ван Шуйлер пребывала в блистательном одиночестве.
Супруги Дойл сидели с Аллертонами.
Доктор Бесснер не отлипал от тишайшего мистера Фанторпа.
Жаклин де Бельфор села в сторонке от всех с книгой.
Розали Оттерборн о чем-то тревожилась.
Миссис Аллертон заговорила с ней раз-другой, пытаясь подключить ее к своей компании, но та повела себя невежливо.
Месье Эркюль Пуаро весь вечер слушал писательские байки миссис Оттерборн.
Поздно уже, возвращаясь к себе в каюту, он увидел облокотившуюся на перила Жаклин де Бельфор.
Когда она повернулась в его сторону, его поразило страдальческое выражение ее лица.
Деланое безразличие, злой вызов, мрачное торжество – куда все девалось?
– Добрый вечер, мадемуазель.
– Добрый вечер, месье Пуаро. – Она помедлила и спросила: – Вы удивились, что я оказалась здесь?
– Не столько удивился, сколько пожалел… очень пожалел… – Голос у него был печальный.
– Обо мне пожалели?
– Именно так.
Вы ступили на опасную дорожку, мадемуазель… Мы вот просто путешествуем на этом пароходе, а вы пустились в собственное плавание по стремительной порожистой реке навстречу гибельной пучине…
– Почему вы так говорите?
– Потому что знаю.
Вы порвали сдерживавшие вас спасительные узы.
Пожелай вы пойти на попятный, вам это уже едва ли удастся сделать.
– Так оно и есть, – медленно выговорила Жаклин.
Она откинула голову назад. – Ну и пусть!