Другие пассажиры отправились на верблюдах. Пуаро отговорился тем, что с него достаточно корабельной качки.
А миссис Аллертон сочла неприличным расслабляться.
В Вади-Хальф прибыли накануне вечером.
Утром два баркаса доставили сюда, ко Второму порогу, всех пассажиров, кроме синьора Рикетти, в одиночестве отправившегося в местечко под названием Семне, которое, по его словам, представляло исключительный интерес, будучи во времена Аменемхета III воротами в Нубию, что подтверждала и тамошняя стела с надписью, обязывавшей темнокожих платить дань, въезжая в Египет.
Проявление самостоятельности со стороны синьора Рикетти пытались пресечь, однако без успеха.
Синьор Рикетти был настроен решительно и отмел все возражения, как-то: 1) поездка не стоит того, чтобы ее затевать; 2) поездка невозможна, потому что туда не пройдет автомобиль; 3) тут негде достать автомобиль; 4) автомобиль будет стоить чудовищно дорого.
Высмеяв пункт 1, высказав недоверие пункту 2, вызвавшись найти автомобиль (пункт 3) и на беглом арабском сторговавшись о цене (пункт 4), синьор Рикетти благополучно отбыл, причем в обстановке крайней секретности, боясь, что с ним увяжутся другие, кому наскучили обязательные туристские маршруты.
– Веселье на свою голову? – Раздумывая над ответом, миссис Аллертон чуть склонила голову набок. – Вообще – это просторечие.
Это означает состояние восторженного счастья перед бедой.
Неправдоподобного, избыточного счастья.
Она еще порассуждала на сей предмет.
Пуаро внимательно слушал.
– Благодарю вас, мадам.
Теперь понимаю.
Как это странно: вчера вы сказали это, а сегодня мадам Дойл едва избежала смерти.
Миссис Аллертон передернула плечами:
– Действительно, едва избежала.
Вы думаете, тот камень скатил для смеха какой-нибудь из этих бесенят?
Мальчишки способны на такую вещь, не замышляя при этом ничего дурного.
Пуаро пожал плечами:
– Возможно, мадам.
Он сменил тему и заговорил о Майорке, на случай возможной поездки выведывая разные подробности.
К этому невысокому господину миссис Аллертон постепенно проникалась очень теплыми чувствами – отчасти из тайного противоречия.
Тим, видела она, постоянно пытался расстроить ее дружбу с Эркюлем Пуаро, упорно зачисляя его в «последние прохвосты».
Она же его таковым никак не считала; причину предвзятого отношения сына она видела в том, что иностранец несколько экзотически одевался.
Она находила, что он умный и интересный собеседник.
И человек отзывчивый.
Совершенно неожиданно для себя она поведала ему о своей нелюбви к Джоанне Саутвуд.
Она выговорилась – и ей сделалось легче.
Почему не поговорить с человеком?
Он не знает Джоанны – может, никогда вообще ее не увидит.
Почему не облегчить душу, усмирив неотпускающую ревность?
Как раз в эту минуту о ней самой говорили Тим и Розали Оттерборн.
Тим, отчасти рисуясь, плакался на судьбу.
Со здоровьем скверно, хотя не настолько плохо, чтобы всего себя посвятить ему, но и не так хорошо, чтобы жить как хочется.
Денег кот наплакал, подходящего занятия – никакого.
– В общем, вялое, пресное существование, – с досадой подытожил он.
– Не прибедняйтесь, – бросила ему Розали, – многие вам позавидуют.
– Чему это?
– Тому, что у вас такая матушка.
Тим был приятно удивлен.
– Да, она редкостный человек.
Замечательно, что вы оценили ее.
– По-моему, она чудесная.
На нее приятно смотреть – такая спокойная, выдержанная, как будто ее ничто не касается, и при этом всегда готова подметить смешное…
Расчувствовавшись, Розали даже стала заикаться.
Тим проникся горячей симпатией к девушке.
Хотелось отплатить ей той же монетой, но, увы, миссис Оттерборн олицетворяла для него вселенское зло.
Он смешался, чувствуя себя в долгу перед Розали.
Мисс Ван Шуйлер оставалась в барке.