Имхотеп почти не говорил.
Только раз-другой тяжело вздохнул.
Потом встрепенулся и послал за Хенет.
Но Хенет не было — она понесла холсты бальзамировщикам.
Ренисенб спросила у отца, где Хори и Яхмос.
— Хори ушел на дальние поля льна.
Там надо провести подсчет.
А Яхмос здесь, на ближних полях.
Теперь все на нем… Когда Себека и Ипи не стало.
Бедные мои сыновья…
Ренисенб попыталась отвлечь его.
— А разве Камени не может присматривать за работами?
— Камени?
А кто такой Камени?
У меня нет сына по имени Камени.
— Писец Камени.
Камени, которому надлежит стать моим мужем.
Он уставился на нее.
— Твоим мужем, Ренисенб?
Но ведь ты выходишь замуж за Хея.
Она вздохнула и промолчала.
Жестоко каждый раз поправлять его.
Спустя некоторое время он, однако, очнулся, потому что воскликнул:
— Ты спрашивала про Камени?
Он пошел на пивоварню отдать кое-какие распоряжения надсмотрщику.
Надо и мне, пожалуй, туда сходить.
И зашагал прочь, бормоча что-то себе под нос, вид у него был такой самоуверенный, что Ренисенб даже воспряла духом.
Быть может, подобное затмение разума — явление временное?
Она огляделась.
Что-то зловещее почудилось ей в том безмолвии, что царило в доме и на дворе.
Дети играли на дальнем конце водоема.
Кайт с ними не было. Интересно, где она, подумала Ренисенб.
На галерею вышла Хенет.
Оглядевшись, робко подошла к Ренисенб.
И заговорила-заныла с прежней покорностью:
— Я все ждала, пока мы останемся наедине, Ренисенб.
— А зачем я тебе нужна, Хенет?
Хенет понизила голос:
— Хори попросил меня передать тебе кое-что.
— Что именно? — жадно спросила Ренисенб.
— Он сказал, чтобы ты поднялась к гробнице.
— Сейчас?
— Нет.
За час до заката, сказал он.
Если его не будет, он просил, чтобы ты его подождала.
Это очень важно, сказал он.
— Хенет помолчала, а потом добавила:
— Мне велено было дождаться, когда ты останешься одна — чтобы никто не подслушал.
И скользнула обратно в дом.
У Ренисенб стало легче на душе.