И снова к ней пришла радостная мысль:
«Я дома…» Ничто здесь не изменилось, все оставалось прежним.
Здесь не знали страхов, не ведали перемен.
Только теперь ребенком была Тети, а она стала одной из матерей, обитающих в стенах этого дома. Но сама жизнь, суть вещей ничуть не преобразилась.
Мяч, которым играл кто-то из детей, подкатился к ее ногам. Она схватила его и, смеясь, кинула назад ребенку.
Ренисенб поднялась на галерею, своды которой поддерживали расписанные яркими красками столбы, и вошла в дом, где, миновав главный зал, — его стены наверху были украшены изображением лотоса и мака, — очутилась в задней части дома, на женской половине.
Громкие голоса заставили ее застыть на месте, чтобы вновь насладиться почти забытыми звуками.
Сатипи и Кайт — ссорятся, как всегда!
И, как всегда, голос Сатипи резкий, властный, не допускающий возражений.
Высокого роста, энергичная, громкоголосая Сатипи, жена Яхмоса, по-своему красивая, деспотичная женщина.
Она вечно командовала в доме, то и дело придиралась к слугам и добивалась от них невозможного злобной бранью и неукротимым нравом.
Все боялись ее языка и спешили выполнить любое приказание.
Сам Яхмос восхищался решительным и напористым характером своей супруги и позволял ей помыкать собою, что приводило Ренисенб в ярость.
В паузах между пронзительными возгласами Сатипи слышался тихий, но твердый голос Кайт.
Кайт, жена красивого, веселого Себека, была широка в кости и непривлекательна лицом.
Она обожала своих детей, и все ее помыслы и разговоры были только о детях.
В своих ежедневных ссорах со свояченицей она стойко держала оборону одним и тем же незатейливым способом, невозмутимо и упрямо отвечая первой пришедшей ей в голову фразой.
Она не проявляла ни горячности, ни пыла, но ее ничто не интересовало, кроме собственных забот.
Себек был очень привязан к жене и, не смущаясь, рассказывал ей обо всех своих любовных приключениях в полной уверенности, что она, казалось бы, слушая его и даже с одобрением или неодобрением хмыкая в подходящих местах, на самом деле все пропускает мимо ушей, поскольку мысли ее постоянно заняты только тем, что связано с детьми.
— Безобразие, вот как это называется, — кричала Сатипи.
— Будь у Яхмоса хоть столько храбрости, сколько у мыши, он бы такого не допустил.
Кто здесь хозяин, когда нет Имхотепа?
Яхмос!
И я, как жена Яхмоса, имею право первой выбирать циновки и подушки.
Этот толстый, как гиппопотам, черный раб обязан…
— Нет, нет, малышка, куклины волосы сосать нельзя, — донесся низкий голос Кайт.
— Смотри, вот тебе сладости, они куда вкуснее…
— Что до тебя, Кайт, ты совершенно невоспитанна. Не слушаешь меня и не считаешь нужным отвечать. У тебя ужасные манеры.
— Синяя подушка всегда была у меня… Ой, посмотрите на крошку Анх: она пытается встать на ножки…
— Ты, Кайт, такая же глупая, как твои дети, если не сказать больше.
Но просто так тебе от меня не отделаться.
Знай, я не отступлю от своих прав.
Ренисенб вздрогнула, заслышав за спиной тихие шаги.
Она обернулась и, увидев Хенет, тотчас испытала привычное чувство неприязни.
На худом лице Хенет, как всегда, играла подобострастная улыбка.
— Ничего не изменилось, правда, Ренисенб? — пропела она.
— Не понимаю, почему мы все терпим от Сатипи.
Кайт, конечно, может ей ответить.
Но не всем дано такое право.
Я, например, знаю свое место и благодарна твоему отцу за то, что он дал мне кров, кормит меня и одевает.
Он добрый человек, твой отец.
И я всегда стараюсь делать для него все, что в моих силах.
Я вечно при деле, помогаю то тут, то там, не надеясь услышать и слова благодарности.
Будь жива твоя ненаглядная мать, все было бы по-другому.
Она-то уж умела ценить меня.
Мы были как родные сестры.
А какая она была красавица!
Что ж, я выполнила свой долг и сдержала данное ей обещание.
«Возьми на себя заботу о детях, Хенет», — умирая, завещала мне она.
И я не нарушила своего слова.