Играет музыка, люди поют и танцуют.
Кроме того, отец часто путешествует.
Я побывала с ним в Сирии, видела царство Вавилонское.
Я плавала на больших судах в открытом море.
Она говорила с гордостью и воодушевлением.
Ренисенб молча слушала, поначалу не очень представляя себе то, о чем рассказывала Нофрет, но постепенно ее интерес и понимание росли.
— Тебе, должно быть, скучно у нас, — наконец сказала она.
Нофрет нервно рассмеялась.
— Здесь сплошная тоска. Только и говорят про пахоту и сев, про жатву и укос, про урожай и цены на лен.
Ренисенб странно было это слышать, она с удивлением смотрела на Нофрет.
И внезапно, почти физически, она ощутила ту волну гнева, горя и отчаяния, которая исходила от Нофрет.
«Она совсем юная, моложе меня.
И ей пришлось стать наложницей старика, спесивого, глупого, хотя и доброго старика, моего отца…»
Что ей, Ренисенб, известно про Нофрет?
Ничего.
Что сказал вчера Хори, когда она выкрикнула:
«Она красивая, но жестокая и плохая»? —
«Какой ты еще ребенок, Ренисенб», — вот что он сказал.
Теперь Ренисенб поняла, что он имел в виду.
Ее слова были наивны — нельзя судить о человеке, ничего о нем не ведая.
Какая тоска, какая горечь, какое отчаяние скрывались за жестокой улыбкой на лице Нофрет?
Что она, Ренисенб, или кто-нибудь другой из их семьи сделали, чтобы Нофрет чувствовала себя у них как дома?
Запинаясь, Ренисенб проговорила:
— Ты ненавидишь нас всех.. Теперь мне понятно почему… Мы не были доброжелательны к тебе. Но еще не поздно.
Разве не можем мы, ты, Нофрет, и я, стать сестрами?
Ты далеко от своих друзей, ты одинока, так не могу ли я помочь тебе?
Ее сбивчивые слова были встречены молчанием.
Наконец Нофрет медленно повернулась.
Секунду-другую выражение ее лица оставалось прежним — только взгляд, показалось Ренисенб, чуть потеплел.
В тиши раннего утра, когда все вокруг дышало ясностью и покоем, Ренисенб почудилось, будто Нофрет чуть оттаяла, будто слова о помощи проникли сквозь неприступную стену.
Это было мгновение, которое Ренисенб запомнила навсегда…
Затем постепенно лицо Нофрет исказилось злобой, глаза засверкали, а во взгляде запылали такая ненависть и ожесточение, что Ренисенб даже попятилась.
— Уходи! — в ярости прохрипела Нофрет.
— Мне от вас ничего не нужно.
Вы все дураки, вот вы кто, все до единого…
Помедлив секунду, она круто повернулась и быстро зашагала в сторону дома.
Ренисенб двинулась вслед за ней.
Странно, но слова Нофрет вовсе ее не рассердили.
Они открыли ее взору черную бездну ненависти и горя, до сих пор ей самой неведомую, и навели на мысль, пока не совсем четкую, как страшно быть во власти таких чувств.
2
Когда Нофрет, войдя в ворота, шла через двор, дорогу ей заступила, догоняя мяч, одна из дочерей Кайт.
Нофрет с такой силой толкнула девочку, что та растянулась на земле.
Услышав ее вопль, Ренисенб подбежала и подняла ее. — Разве так можно, Нофрет! — упрекнула ее Ренисенб.
— Смотри, она ушиблась.
У нее ссадина на подбородке.
Нофрет резко рассмеялась.
— Значит, я все время должна думать о том, чтобы ненароком не задеть одно из этих избалованных отродьев?
С какой стати?
Разве их матери считаются с моими чувствами?
Услышав плач ребенка, из дома выскочила Кайт.