— Дурное дело вы затеяли, дурное.
Что станется со всеми нами?
Что скажет моя любимая госпожа?
— Где Нофрет, Хенет?
— Не говори ему, — выкрикнула Ренисенб. Но Хенет уже отвечала:
— Она пошла задним двором.
Туда, на поля, где растет лен.
Ипи бросился обратно в дом. — Зачем ты ему сказала, Хенет? — укорила ее Ренисенб.
— Ты не доверяешь старой Хенет.
Ты всегда отказывала мне в доверии.
— Обида явственно зазвучала в ее ноющем голосе.
— А бедная старая Хенет знает, что делает.
Надо, чтобы мальчишка остыл,.
Ему не найти Нофрет возле тех полей.
— Она усмехнулась.
— Нофрет здесь, в беседке.., с Камени.
— И она кивнула в сторону водоема, повторив с явным удовольствием:
— С Камени…
Но Ренисенб уже шла через двор.
От водоема навстречу матери бежала Тети. Она тянула за веревочку своего деревянного льва.
Ренисенб схватила ее на руки и, когда прижала к себе, поняла, какая сила движет поступками Сатипи и Кайт.
Эти женщины защищали своих детей.
— Мне больно, пусти меня, — закапризничала Тети.
Ренисенб опустила девочку на землю.
И медленно двинулась в сторону беседки.
У дальней стены ее стояли Нофрет и Камени.
Когда Ренисенб приблизилась, они повернулись к ней.
— Нофрет, я пришла предостеречь тебя, — быстро проговорила Ренисенб.
— Будь осмотрительна.
Береги себя.
По лицу Нофрет скользнула презрительная улыбка.
— Собаки, значит, завыли?
— Они очень рассердились и могут причинить тебе зло.
Нофрет покачала головой.
— Никто из них не способен причинить мне зла, — с уверенностью изрекла она.
— А если попытаются, я тотчас же сообщу Имхотепу, и он найдет способ, как их наказать.
Что они и сами поймут, если как следует призадумаются.
— Она рассмеялась.
— Как глупо они себя вели, оскорбляя и обижая меня разными пустяками!
Ведь они только играли мне на руку!
— Значит, ты все это предусмотрела? — спросила Ренисенб.
— А я-то жалела тебя — мне казалось, что мы поступаем плохо.
Больше мне тебя не жаль… По-моему, ты дурная женщина.
Когда в судный час тебе придется каяться в грехах перед сорока двумя богами — Владыками справедливости, ты не сможешь сказать:
«Я не творила дурного», как не сможешь сказать:
«Я не вожделела чужого богатства».
И когда твое сердце положат на чашу весов, она перетянет другую чашу — кусочек правды, чаша с сердцем резко пойдет вниз.
— Ты что-то вдруг стала чересчур благочестивой, Ренисенб, — угрюмо отозвалась Нофрет.
— А ведь я на тебя не жаловалась.
Про тебя я ничего не писала.