Кроме того, это началось не после смерти Нофрет, а до нее.
Сказал он это не совсем уверенно, и Ренисенб быстро взглянула на него.
Тогда Яхмос тихо, но настойчиво повторил:
— До смерти Нофрет.
Тебе не кажется?
— Я заметила это только после ее смерти, — задумчиво ответила Ренисенб.
— И Сатипи тебе ничего не говорила? Ты твердо помнишь?
Ренисенб опять покачала головой.
— Знаешь, Яхмос, по-моему, Сатипи и вправду нездорова.
Мне кажется, она чего-то боится.
— Боится? — не сумел сдержать удивления Яхмос.
А чего ей бояться?
Кого?
Сатипи всегда была храброй, как лев.
— Я знаю, — беспомощно призналась Ренисенб.
— Мы все так считали. Но люди, как ни странно, меняются.
— Как, по-твоему, может, Кайт что-нибудь известно?
Не говорила ли Сатипи с ней?
— Разумеется, Сатипи скорей бы сказала ей, чем мне, но, по-моему, такого разговора между ними не было.
Нет, не было, я уверена.
— А что думает Кайт?
— Кайт?
Кайт никогда ни о чем не думает.
Зато Кайт, вспомнила Ренисенб, воспользовавшись необычной кротостью Сатипи, забрала себе и своим детям лучшие из вновь вытканных полотнищ льна, на что никогда бы не решилась, будь Сатипи в себе.
Стены дома рухнули бы от ее крика!
То, что Сатипи безропотно стерпела это, по правде говоря, просто потрясло Ренисенб.
— Ты говорил с Изой? — спросила Ренисенб.
— Наша бабушка очень хорошо разбирается в женщинах и в их настроении.
— Иза посоветовала мне вознести хвалу богам за эту перемену, только и всего, — с досадой ответил Яхмос.
— Можешь не надеяться, сказала она, что Сатипи долго будет пребывать в таком благодушном настроении.
— А Хенет ты спрашивал? — не сразу решилась подать ему эту мысль Ренисенб.
— Хенет? — нахмурился Яхмос.
— Нет.
Я не рискнул бы говорить с Хенет о таких вещах.
Она и так многое себе позволяет.
Отец чересчур к ней снисходителен.
— Я знаю.
Она ужасно всем надоела.
Тем не менее… — не сразу нашлась Ренисенб, — Хенет обычно все обо всех знает.
— Может, ты спросишь у нее, Ренисенб? — задумался Яхмос.
— А потом передашь мне ее ответ?
— Пожалуйста.
Улучив минуту, когда они с Хенет оказались наедине, направляясь к навесу, под которым женщины ткали полотно, Ренисенб попробовала поговорить с ней о Сатипи.
И была крайне удивлена, заметив, что этот вопрос встревожил Хенет.
От ее обычного желания посплетничать и следа не осталось.
Она дотронулась до висящего у нее на шее амулета и оглянулась.
— Меня это не касается… Мне некогда замечать, кто и как себя ведет.
Это не мое дело.
Я не хочу быть причастной к чужой беде.
— К беде?