В глубине дома слышались приглушенные причитания и плач — плакали женщины, проклиная злой рок, опустошающий дом. Громче других рыдала Хенет.
Из бокового покоя доносился громкий голос лекаря и жреца Мерсу, который пытался привести в чувство Яхмоса.
Ренисенб, потихоньку проскользнув с женской половины в главный зал, прислушалась, и ноги сами понесли ее к отворенной двери, где она остановилась, уловив нечто успокоительное в звучных словах молитвы, которую нараспев читал жрец от лица Яхмоса.
— О, Исида, великая в своем могуществе, укрой меня от всего худого, злого и кровожадного, заслони от удара, нанесенного богом или богиней, от жаждущих мести мертвых мужчины или женщины, что задумали погубить меня…
Еле слышный стон сорвался с губ Яхмоса.
Ренисенб тоже присоединилась к молитве жреца:
— О, Исида, великая Исида, спаси его, спаси моего брата, Яхмоса, ведь ты умеешь творить чудеса… От всего худого, злого и кровожадного, повторила она и в смятении подумала:
«Вот в чем причина того, что происходит у нас в доме… В злобных, кровожадных мыслях убитой женщины, жаждущей мести».
И тогда она мысленно обратилась прямо к той, о ком думала:
«Ведь не Яхмос убил тебя, Нофрет, и, хотя Сатипи была его женой, почему он должен отвечать за ее поступки? Она никогда не слушалась его, да и других тоже.
Сатипи, которая убила тебя, умерла.
Разве этого не достаточно?
Умер и Себек, который только грозился, но не причинил тебе никакого зла.
О, Исида, не дай Яхмосу умереть, спаси его от мести и ненависти Нофрет».
Имхотеп, который в полной растерянности продолжал метаться по залу, поднял глаза и увидел дочь. Лицо его стало ласковым.
— Подойди ко мне, Ренисенб, дочь моя.
Она подбежала к отцу, и он обнял ее.
— Отец, что они говорят?
— Что у Яхмоса еще есть надежда, — глухо отозвался он.
— А Себек… Тебе известно про Себека?
— Да, да.
Разве ты не слышишь причитаний?
— Он умер на рассвете, — сказал Имхотеп.
— Себек, мой сильный и красивый сын.
— Голос его прервался, он умолк.
— О, какой ужас! И ничего нельзя было сделать?
— Было сделано все что можно.
Ему давали снадобья, чтобы рвотой исторгнуть яд.
Поили соком целебных трав.
Его обложили священными амулетами и читали над ним всесильные заклинания.
И все бесполезно.
Мерсу искусный лекарь.
Если он не мог спасти моего сына, значит, на то была воля богов.
Голос жреца-лекаря оборвался на высокой заключительной ноте заклинания, и он появился, отирая пот со лба.
— Ну? — бросился к нему Имхотеп.
— Милостью Исиды твой сын остался в живых, — торжественно провозгласил лекарь.
— Он еще слаб, но опасность миновала.
Власть зла слабеет.
И продолжал обыденным тоном:
— К счастью, Яхмос выпил гораздо меньше отравленного вина, чем Себек.
Он отпивал по глотку, а Себек, по-видимому, опрокинул в себя не один ковш.
— Вот и тут сказалась разница между братьями, — печально проговорил Имхотеп.
— Яхмос робкий, осторожный, медлительный, он никогда не спешит, даже когда ест и пьет.
А Себек, расточительный и щедрый, ни в чем не знал меры и, увы, поступал опрометчиво.
И настойчиво переспросил:
— А в вине на самом деле был яд?
— Нет никаких сомнений, Имхотеп.
Мои молодые помощники дали допить остатки вина животным, и те подохли, кто раньше, кто позже.
— А как же я? Я пил это же вино часом раньше, и ничего не случилось.
— Значит, тогда в нем еще не было отравы. Яд всыпали позже.