— Хотя, быть может, совсем по другой причине.
И привычным движением сдвинула набок накладные волосы.
— Но Яхмос выжил, — заметила Ренисенб.
— Все обошлось.
— Да, — кивнула Иза. — Главный лекарь успел к нему вовремя.
В другой раз ему может не повезти.
— По-твоему, такое может случиться снова?
— Я думаю, что Яхмосу, тебе, Ипи, да, пожалуй, и Кайт следует быть очень осторожными в еде и питье.
Пусть сначала кто-нибудь из рабов пробует каждое блюдо.
— А тебе, бабушка?
Иза улыбнулась своей иронической улыбкой.
— Я, Ренисенб, старуха и люблю жизнь так, как умеют ее любить старики, наслаждаясь каждым часом, каждым мигом, которые им еще суждено прожить.
Изо всех нас больше всего возможности остаться в живых у меня, потому что я куда более осторожна, нежели вы.
— А мой отец?
Не может же Нофрет желать зла моему отцу?
— Твоему отцу?..
Не знаю… Да, не знаю.
Я пока не во всем разобралась.
Завтра, когда я как следует все продумаю, я еще раз поговорю с пастухом.
В его рассказе есть что-то такое…
И, нахмурившись, она умолкла.
Потом, вздохнув, поднялась и, опираясь на палку, заковыляла к себе, А Ренисенб направилась в покои, где лежал брат.
Он спал, и она тихо вышла.
Постояв секунду в нерешительности, она пошла к Кайт.
И, незамеченная, остановилась на пороге, наблюдая, как Кайт, напевая, укачивает ребенка.
Лицо Кайт снова было спокойным и безмятежным — настолько, что на мгновенье все трагические события последних суток показались Ренисенб лишь сном.
Она вернулась в свои покои.
На столике среди коробочек и горшочков с маслами и притираниями лежала принадлежавшая Нофрет маленькая шкатулка для украшений.
Ренисенб смотрела на нее, держа на ладони, и думала.
Этой шкатулки касалась Нофрет, брала ее в руки. Она принадлежала ей.
И снова жалость к Нофрет охватила Ренисенб.
Нофрет была несчастна.
И, наверное, держа эту шкатулку в руках и думая о том, как она несчастна, разжигала в себе злобу и ненависть… Даже сейчас эта ненависть не угасла… Нофрет еще жаждет мести… О, нет, нет!
Почти машинально Ренисенб расстегнула обе застежки и сдвинула крышку.
Внутри лежали сердоликовые бусы, половинка разломанного надвое амулета и что-то еще…
Сердце у Ренисенб отчаянно колотилось, когда она вынула из шкатулки ожерелье из золотых бусинок с золотыми львами, свисающими посередине…
Глава 15 Первый месяц Лета, 30-й день 1
Эта находка очень напугала Ренисенб.
Она сразу же положила ожерелье обратно в шкатулку, задвинула крышку и застегнула застежки.
Ее первым порывом было никому не говорить о своей находке, и она даже боязливо оглянулась по сторонам, желая убедиться, что никто ничего не видел.
Ренисенб провела бессонную ночь, ворочаясь с боку на бок и никак не находя для головы удобного положения на резном деревянном подголовнике.
К утру она приняла решение с кем-нибудь поделиться своим открытием.
Уж слишком тяжко было хранить его в тайне.
Дважды за ночь она приподнималась посмотреть, не стоит ли Нофрет возле ее кровати.
Нет, в покоях никого не было.
Вынув ожерелье с львиными головами из шкатулки, Ренисенб укрыла его в складках своего одеяния.
И едва успела это сделать, как в покои к ней ворвалась Хенет с горящими от радостного возбуждения глазами — она могла поведать свежую новость.
— Только представь, Ренисенб, — ну не ужас ли? — мальчишку, этого пастуха, знаешь, нашли нынче утром крепко спящим возле кукурузного поля, его трясли и кричали ему в ухо, но, видно, он никогда больше не проснется.
Словно напился макового настоя, — может, так и было — но если так, кто ему дал этого настоя?
Из наших никто, я уверена.