Его смех так заразителен, что хочется смеяться вместе с ним.
Походка у него легкая, плечи смуглые и гладкие, и, когда он поворачивает голову, глядя на нее… Когда его глаза смотрят на нее… Ренисенб смутилась от собственных мыслей.
Глаза Камени не были похожи на глаза Хори, печальные и добрые.
Его взгляд настойчивый, зовущий.
Эти размышления заставили Ренисенб покраснеть, в глазах ее появился блеск.
Нет, решила она, она не расскажет Камени о том, что нашла ожерелье Нофрет.
Она пойдет к Изе.
Иза удивила ее вчера.
Пусть старая, но соображает она куда лучше остальных членов семьи, да и в практической сметке ей не откажешь.
«Она старая, но знает, как поступить», — подумала Ренисенб.
2
При первых же словах об ожерелье Иза быстро оглянулась вокруг, приложив палец к губам, и протянула руку.
Ренисенб извлекла из складок своего одеяния ожерелье и отдала его Изе.
Иза мгновение разглядывала его своими тусклыми глазами, а потом сунула куда-то себе в одежды.
— Ни слова больше о нем, — низким властным голосом распорядилась она.
— Ибо любой разговор в этом доме слушают тысячи ушей.
Я полночи не спала, все размышляла и пришла к выводу, что предстоит сделать многое.
— Отец и Хори пошли в храм Исиды посоветоваться с Мерсу насчет послания моей матери, в котором они хотят попросить ее вступиться за нас.
— Я знаю.
Пусть твой отец занимается усопшими, нам же предстоит подумать о живых.
Когда Хори вернется, приведи его ко мне.
Нужно кое-что обговорить и обсудить, а Хори я доверяю.
— Хори скажет, что нам делать, — убежденно произнесла Ренисенб.
Иза с любопытством посмотрела на нее.
— Ты часто ходишь к нему наверх, а?
О чем вы, Хори и ты, беседуете?
— О Ниле и о Египте… О том, как день переходит в ночь и как от этого меняется цвет песка и камней… Но очень часто мы вообще не разговариваем.
Я просто сижу там в тишине, и мне так покойно, никто не бранится, не ходит попусту взад-вперед, не плачут дети.
Я сижу и размышляю, и Хори мне не мешает.
Порой я поднимаю глаза и ловлю его на том, что он смотрит на меня, и тогда мы оба улыбаемся… Мне радостно бывать там.
— Счастливая ты, Ренисенб, — отозвалась Иза.
— Ты нашла такое счастье, какое живет у человека в его собственном сердце.
Для большинства женщин оно состоит в чем-то малозначительном и будничном: в уходе за собственными детьми, в беседах и ссорах с подругами, в попеременно любви и ненависти к мужчине.
Их счастье складывается из повседневных забот, нанизанных одна на другую, словно бусинки на нитку…
— И твоя жизнь была такой же, бабушка?
— В основном.
Но теперь, когда я стала старой и большую часть времени провожу одна, когда я плохо вижу и с трудом передвигаюсь, я стала понимать, что, кроме жизни вокруг нас, существует жизнь внутри нас.
Однако я уже слишком стара, чтобы сделать правильный выбор, и потому по-прежнему ворчу на свою маленькую рабыню, люблю полакомиться только что приготовленным, прямо с плиты, вкусным блюдом и всеми сортами хлеба, что мы печем, отведать спелого винограда и гранатового сока.
Только это и осталось мне, когда ушло все остальное.
Дети, которых я любила, уже все в Царстве мертвых.
Твой отец, да поможет ему Ра, всегда был глуповат.
Я любила его, когда он был малышом и только учился ходить, но сейчас он раздражает меня своей спесью и чванством.
Из моих внуков я больше всех люблю тебя, Ренисенб… Кстати, а где Ипи?
Я ни вчера, ни сегодня его не видела.
— Он очень занят. Отец поручил ему присматривать за уборкой зерна.
— Что, вероятно, пришлось по душе заносчивому мальчишке, — усмехнулась Иза.
— Теперь будет расхаживать с важным видом.
Когда он придет поесть, скажи ему, что я хочу его видеть.
— Хорошо, бабушка.
— А про остальное, Ренисенб, молчи…