Минуту-другую Хори молчал, глаза его были задумчивы.
Женщины терпеливо ждали.
Наконец он заговорил:
— Если бы Яхмос умер, как кто-то рассчитывал, тогда главными наследниками стали бы два сына Имхотепа: Себек и Ипи. Часть имущества, конечно, отошла бы детям Яхмоса, но управление хозяйством было бы в руках сыновей Имхотепа, прежде всего в руках Себека.
Больше всех, несомненно, выгадал бы от этого Себек.
Надо думать, что в отсутствие Имхотепа он выполнял бы также обязанности жреца заупокойной службы, а после его смерти унаследовал бы эту должность.
Но хотя Себек выгадал бы больше других, преступником он быть не может, ибо сам так жадно пил отравленное вино, что умер.
Поэтому, насколько я понимаю, смерть двух братьев могла пойти на пользу только одному человеку, — в данный момент, разумеется, — и этот человек — Ипи.
— Правильно, — согласилась Иза.
— Я вижу. Хори, ты умеешь рассуждать и смотреть на несколько ходов вперед.
Теперь давай поговорим про Ипи.
Он молод и нетерпелив; у него во многом дурной характер; он в том возрасте, когда исполнение желаний кажется самым важным на свете.
Он возмущался и сердился на старших братьев, считая, что его несправедливо обошли, исключив из числа совладельцев.
А тут еще Камени подогрел его чувства…
— Камени? — спросила Ренисенб.
И в ту же секунду вспыхнула и закусила губу.
Хори повернул голову и взглянул на нее.
Этот долгий, проницательный, но добрый взгляд необъяснимым образом ранил ее.
Иза, вытянув шею, уставилась на Ренисенб.
— Да, — ответила Иза.
— Камени.
Под влиянием Хенет или нет — это уже другой вопрос.
Ипи честолюбив и самонадеян, он не желает признавать над собой власть старших братьев и явно считает себя, как он уже давно мне сказал, гораздо умнее остальных членов семьи, невозмутимо завершила Иза.
— Он тебе так сказал? — спросил Хори.
— Он весьма любезно признал, что только у нас с ним есть мозги, как он выразился.
— По-твоему, Ипи отравил Яхмоса и Себека? — с сомнением в голосе потребовала ответа Ренисенб.
— Я полагаю, что это не исключено, не более того.
Сейчас мы ведем разговор о подозрениях — доказательств у нас пока нет.
Испокон веку алчность и ненависть вдохновляли людей на убийство своих близких, и люди совершали убийство, хотя им было известно, что боги этого не одобряют.
И если отраву в вино всыпал Ипи, нам нелегко будет уличить его, ибо Ипи, охотно признаю, очень неглуп.
Хори кивнул в знак согласия.
— Но здесь, под фиговым деревом, мы ведем разговор пока лишь о подозрениях.
А потому нам предстоит обсудить поведение всех наших домочадцев.
Как я уже сказала, слуг я исключаю, потому что даже на мгновенье не могу поверить, что кто-либо из них осмелится на такой поступок.
Но я не исключаю Хенет.
— Хенет? — воскликнула Ренисенб.
— Но Хенет так искренне нам предана.
Она то и дело твердит об этом.
— Лгать не труднее, нежели говорить правду.
Я много лет знаю Хенет.
Впервые я увидела ее, когда она приехала в наш дом с твоей матерью.
Она приходилась ей дальней родственницей, бедной и несчастной.
Муж так и не полюбил ее — она была малопривлекательна — и вскоре покинул.
Единственный ребенок умер в раннем возрасте.
Явившись к нам, она заверяла о своей преданности твоей матери, но я видела ее глаза, когда она следила, как твоя мать ходит по дому и по двору, и я говорю тебе, Ренисенб, в них не было любви.
Они горели завистью. А что касается ее преданности всем нам, то я ей не верю.
— Скажи мне, Ренисенб, — вмешался Хори, — а ты сама испытываешь привязанность к Хенет?
— Нет, — не сразу ответила Ренисенб.
— Хотя часто корю себя за то, что не люблю ее.
— Не кажется ли тебе, что причиной этому неискренность, которую ты невольно чувствуешь?