И удалился легкой, быстрой поступью — так движется молодая газель.
А Ренисенб не спеша направилась к пруду, где Кайт играла с детьми.
Кайт заговорила с ней, но Ренисенб, занятая своими мыслями, отвечала невпопад.
Кайт, однако, этого не заметила, как обычно, все ее внимание было обращено на детей.
Внезапно, нарушив воцарившееся молчание, Ренисенб спросила:
— Как ты думаешь, Кайт, выйти мне снова замуж?
— По-моему, да, — равнодушно отозвалась Кайт, не выказывая большой заинтересованности.
— Ты молодая и здоровая, Ренисенб, и сможешь родить еще много детей.
— Разве в этом вся жизнь женщины, Кайт?
Быть занятой по дому, рожать детей и сидеть с ними на берегу водоема в тени фиговых деревьев?
— Только в этом для женщины и есть смысл жизни, разве ты не знаешь?
Ты ведь не рабыня.
В Египте настоящая власть в руках женщин: они рожают детей, которые наследуют владения отцов.
Женщины — источник жизненной силы Египта.
Ренисенб задумчиво, посмотрела на Тети, которая, нахмурившись от усердия, плела своей кукле венок из цветов.
Было время, когда Тети, выпячивая нижнюю губу и чуть наклоняя набок голову, так походила на Хея, что у Ренисенб от боли и любви замирало сердце.
А теперь и лицо Хея не всплывало в памяти Ренисенб, и Тети больше не выпячивала губу и не наклоняла набок голову.
Раньше были минуты, когда Ренисенб, страстно прижимая к себе Тети, чувствовала, что ребенок — это часть ее собственного тела, ее плоть и кровь.
«Она моя, моя — и больше ничья», — твердила она про себя.
Теперь же, наблюдая за Тети, Ренисенб думала:
«Она — это я и Хей…»
Тети подняла глаза и, увидев мать, улыбнулась.
Серьезная и ласковая улыбка. В ней были доверие и радость.
«Нет, она это не мы с Хеем, она — это она, — подумала Ренисенб.
— Это Тети.
Она существует сама по себе, как я, как все мы.
Если мы любим друг друга, мы будем друзьями всю жизнь, а если любви нет, то, когда она вырастет, мы станем чужими.
Она Тети, а я Ренисенб».
Кайт смотрела на нее с любопытством.
— Чего хочешь ты, Ренисенб?
Я не понимаю.
Ренисенб ничего не ответила.
Как облечь в слова то, что она сама едва понимала?
Оглядевшись, она как бы заново увидела обнесенный стенами двор, ярко раскрашенные столбы галереи, неподвижную водную гладь водоема, стройную беседку, ухоженные цветочные клумбы и заросли папируса.
Кругом мир и покой, доносятся давно ставшие привычными звуки: щебет детей, хриплые пронзительные голоса служанок в доме, отдаленное мычание коров.
Бояться нечего.
— Отсюда не видно реки, — рассеянно произнесла она. — А зачем на нее смотреть? — удивилась Кайт.
— Не знаю, — ответила Ренисенб. — Наверное, я сказала глупость.
Перед ее мысленным взором отчетливо встала панорама зеленых полей, покрытых густой сочной травой, позади которых раскинулась уходящая за горизонт даль удивительной красоты, сначала бледно-розовая, а потом аметистовая, разграниченная посредине серо-серебристой полосой — Нилом…
У нее перехватило дыхание от этого богатства красок. Все, что она видела и слышала вокруг, исчезло, сменившись чувством безграничного покоя и безмятежности…
«Если повернуть голову, — сказала она себе, — то я увижу Хори.
Он оторвется от своего папируса и улыбнется мне… Скоро сядет солнце, станет темно, я лягу спать… И придет смерть».
— Что ты сказала, Ренисенб?
Ренисенб вздрогнула.
Она не знала, что говорит вслух.
И теперь, очнувшись, вернулась к действительности.
Кайт с любопытством смотрела на нее.
— Ты сказала «смерть», Ренисенб.
О чем ты думала?
— Не знаю, — покачала головой Ренисенб.