– Месье не понимает.
Мадам действительно имела дочь, но это было давно.
По-моему, в последний раз она видела ее, когда та была младенцем.
– Как такое могло быть? – удивленно спросил Фурнье.
Элиза беспомощно развела руками:
– Не знаю.
Мадам была тогда молода.
Я слышала, в молодости она была красивой.
Красивой и бедной.
Неизвестно, была она замужем или нет.
Я думаю, нет.
Судьба ее дочери была каким-то образом устроена.
Что касается мадам, она переболела оспой и едва не умерла.
Когда она выздоровела, вместе с болезнью ушла и ее красота.
Больше в ее жизни не было ни безумств, ни романтических увлечений.
Мадам стала деловой женщиной.
– Но она оставила деньги дочери?
– И правильно сделала.
Кому еще оставлять деньги, как не собственной кровиночке?
Кровь гуще воды, а мадам не имела даже друзей.
Она всегда была одна.
Ее страстью стали деньги.
Но тратила она очень мало.
Роскошь ее совсем не прельщала.
– Она оставила вам наследство.
Вы знаете об этом?
– Да. Мне сообщили об этом.
Мадам всегда отличалась щедростью.
Каждый год выдавала мне, помимо зарплаты, очень приличную сумму… Я чрезвычайно благодарна ей.
– Хорошо, – сказал Фурнье. – Мы уходим.
По пути я еще переговорю с Жоржем.
– Вы не станете возражать, друг мой, если я присоединюсь к вам через пять минут? – спросил Пуаро.
– Как вам будет угодно.
Фурнье вышел за дверь.
Сыщик еще раз обошел комнату, затем сел в кресло и посмотрел на Элизу.
Под его пронзительным взглядом горничная беспокойно зашевелилась.
– Месье желает знать что-то еще?
– Мадемуазель Грандье, – медленно произнес Пуаро, – вы знаете, кто убил вашу хозяйку.
– Нет, месье.
Клянусь Богом.
Ее слова звучали искренне. Посмотрев на нее испытующе, Пуаро наклонил голову.
– Bien.
Допустим.
Но знать – одно, а подозревать – другое.
У вас есть какое-либо предположение – только предположение, – кто мог сделать это?
– Ни малейшего представления, месье.
Я уже говорила об этом полицейскому инспектору.
– Вы могли сказать ему одно, а мне – другое.
– Почему вы так решили, месье?
Зачем мне это нужно?