– Доброе утро, мадам, – произнесла Джейн с той беспечной живостью, которую от нее ждали и которую она воспроизводила автоматически, не прилагая к этому ни малейших усилий. – Давненько мы вас не видели.
Вероятно, ездили за границу?
– В Антиб, – сказала женщина с волосами, окрашенными хной, которая тоже смотрела на Джейн с откровенным интересом.
– Как славно! – воскликнула девушка с фальшивым восторгом. – Что у нас сегодня – мытье шампунем или окраска?
Женщина моментально отвела от нее взгляд и, наклонившись вперед, принялась внимательно изучать свои волосы.
– Думаю, неделю еще прохожу… О господи, какое же я все-таки страшилище!
– Дорогая, ну что вы хотите увидеть в зеркале в столь ранний час? – попыталась успокоить ее подруга.
– Дождитесь, когда мистер Жорж закончит заниматься вами, – сказала Джейн.
– Скажите, – спросила женщина, вновь устремив на нее взгляд, – это вы вчера давали показания во время судебного следствия?
– Да, мадам.
– Ужасно интересно!
Расскажите, что там случилось.
Джейн приложила все усилия, чтобы удовлетворить интерес клиентки.
– Это действительно жуткая история, мадам…
Она принялась рассказывать, время от времени отвечая на вопросы.
Как выглядела погибшая женщина?
Правда ли, что на борту находились два французских детектива и что это дело каким-то образом связано со скандалами в правительстве Франции?
Летела ли этим самолетом леди Хорбери?
Действительно ли она так хороша собой, как об этом все говорят?
Кто, по мнению Джейн, совершил убийство?
Говорят, это дело пытаются замолчать в интересах правительства, и так далее…
Это испытание было лишь прелюдией к множеству других подобных.
Все клиентки желали обслуживаться у «девушки, которая была в том самолете», а потом рассказывали своим подругам:
«Представляете, помощница моего парикмахера оказалась той самой девушкой… На вашем месте я сходила бы туда – там вас очень хорошо причешут… Ее зовут Жанна… невысокая, с большими глазами.
Она вам расскажет все, если вы хорошо попросите…»
К концу недели Джейн чувствовала, что ее нервы на пределе.
Иногда казалось, что, если ее еще раз попросят рассказать о воздушном происшествии, она набросится на клиентку и треснет ее феном.
Однако, в конце концов, было найдено более мирное решение этой психологической проблемы.
Джейн набралась смелости, подошла к месье Антуану и потребовала – в качестве компенсации морального ущерба – повышения зарплаты.
– Какая наглость предъявлять мне подобное требование!
Я исключительно по доброте душевной держу вас здесь после того, как вы оказались замешанной в этой истории с убийством.
Многие другие на моем месте, не столь добросердечные, как я, уволили бы вас незамедлительно.
– Это чушь, – холодно произнесла Джейн. – Я привлекаю клиентов в ваше заведение, и вам известно об этом.
Хотите, чтобы я ушла, – пожалуйста.
Я легко получу нужное мне жалованье в «У Анри» или в «Мезон Рише».
– И как люди узнают, что вы ушли туда?
В конце концов, что вы собой представляете?
– Вчера, во время судебного следствия, я познакомилась с несколькими репортерами, – сказала Джейн. – Один из них вполне может позаботиться о том, чтобы публике стало известно о моем переходе на другую работу.
Опасаясь, что это правда, месье Антуан с большой неохотой согласился поднять Джейн зарплату.
Глэдис от души поздравила подругу.
– В этот раз ты уделала Айки[28] Эндрю, – сказала она. – Если девушка не может постоять за себя, ее остается только пожалеть… Ты была просто восхитительна!
– Да, я могу постоять за себя, – отозвалась Джейн, с вызовом подняв голову. – Всю жизнь мне приходится отстаивать свои интересы.
– Да, это нелегко, – сказала Глэдис. – Но с Айки Эндрю нужно быть потверже.
Теперь, после того, что произошло, он проникнется к тебе еще большей симпатией.
Кротость не приносит в жизни ничего хорошего – к счастью, нам обеим она не грозит.
Постепенно рассказ Джейн, повторяемый изо дня в день с небольшими вариациями, превратился в часть ее обязанностей – в роль, которую она была вынуждена играть на своем рабочем месте.
Норман Гейл, как и обещал, пригласил ее в театр, а затем – на ужин.
Это был один из тех очаровательных вечеров, когда каждое слово, каждое откровение выявляет взаимную симпатию и общность вкусов.
Они оба любили собак и не любили кошек.
Они оба терпеть не могли устриц и наслаждались копченой лососиной.