Около двух ночи появился Резина. Он зажег спичку, и при ее свете показал нам бумагу, которую написал Джордж Роули, а Резина и Майк Уолш засвидетельствовали его подпись.
Я рассказывал тебе об этом.
Сейчас слово в слово не помню, но речь шла о том, что Джордж Роули его ненастоящее имя, а настоящее он писать не захотел и сказал только одному Резине.
В бумаге говорилось, что Роули англичанин, что принадлежит он к известной английской семье и, если мы поможем ему бежать, он когда-нибудь получит свою долю семейного пирога, но, хоть он и не старший сын, сколько-то ему достанется, и он обязуется отдать нам половину своей доли, а мы в свою очередь обязуемся организовать ему побег и помочь уйти от погони, если будет погоня.
Мы были молоды, жаждали приключений и к тому же изрядно выпили.
Вряд ли кто-нибудь из нас в ту ночь поверил, что когда-нибудь что-нибудь получит от английского лорда (разве что сам Резина Коулмен), но сама идея спасти одного из своих нам понравилась.
Резина принес с собой еще один лист бумаги.
На нем было написано: „КЛЯТВА КОМАНДЫ КОУЛМЕНА-РЕЗИНЫ“, и все мы ее подписали.
Подпись Майка Уолша там уже стояла.
Подписавшись, мы поклялись поделить поровну все, что получим от Джорджа Роули, независимо от того, когда и кому он заплатит.
Мы тогда все были без гроша, кроме Вика Линдквиста, а у него был мешочек золотого песка.
Резина предложил пойти к Крабу.
У Краба, тамошнего старожила, была самая быстрая в городе лошадь. Он выиграл ее в покер за несколько дней до этой истории, но она была ему ни к чему.
Мы вдвоем с Резиной пошли к его хибаре.
Мы предложили ему продать лошадь за песок Вика Линдквиста, но Краб сказал, что этого мало.
Мы и сами знали, что мало.
Тогда Резина рассказал все как есть и предложил Крабу войти в долю.
Краб слушал, еще не до конца проспавшись, но, сообразив, о чем речь, вытаращил глаза, хлопнул себя по ляжкам и захохотал.
Он сказал, что всю жизнь мечтал о британском наследстве, и черт с ней, с лошадью, все равно он ее проиграл бы.
Резина достал „КЛЯТВУ“, но Краб подписываться не захотел, он заявил, что никогда ни под чем не подписывается и верит нам на слово.
Резина начал было писать купчую на лошадь, но Краб возразил, что купчая не нужна, раз я у них свидетель: мол, лошадь наша – и катитесь, ребята.
Он встал, сунул ноги в башмаки и повел нас в кораль к Джонсону, где она стояла – пегая, с белой мордой, – и мы ее оседлали и повели в поводу мимо палаток и хижин, вдоль оврага, туда, где ждали наши.
Джорджа Роули мы спасли.
Я рассказывал тебе все это: как мы выломали пару досок в сарае, где он сидел, как подожгли сарай, и как он рванул рысью, себя не помня от счастья, и как Майк Уолш, стрелявший всегда без промаха, разрядил в него с двух рук оба револьвера и не попал.
Роули успел далеко ускакать, пока кто-то понял, что происходит, но преследовать его никто не стал, потому что все были заняты на пожаре.
Через некоторое время поползли слухи, будто это мы купили у Краба лошадь для Роули, но к тому времени до него никому уже не было дела, а нас, в любом случае, можно было бы обвинить лишь в поджоге сарая, но доказательств не было.
Этот номер у нас не прошел бы, конечно, если бы мы помогли бежать настоящему преступнику, например тому, кто играл бы краплеными картами или спер бы чужой золотой песок.
С тех пор, насколько я знаю, никто из нас Роули больше не видел.
Ты не раз слышала, как я, когда дела у нас шли плохо, ворчал, что пора бы найти его и посмотреть, что он там нам пообещал, но ты так же прекрасно знаешь, что я никогда не пытался его искать, и говорил все это, скорее, в шутку.
Но теперь, во Франции, я думаю о двух вещах.
Во-первых, я непрерывно думаю о том, что могу не вернуться и что же тогда я оставлю тебе и нашей малышке?
Маленькая Клара… Господи, как хочется ее увидеть.
И тебя.
Мне не хочется погибать, но я с радостью поднялся бы в траншее и дал немцам утром себя расстрелять, если бы за это получил возможность на минуту увидеть вас обеих.
И я знаю, что ничего вам не оставлю.
А если я ничего не смогу оставить жене и дочери, значит, моя жизнь закончится еще глупее, чем началась.
Теперь о втором.
Неделю назад я встретил Роули.
Кажется, я тебе рассказывал, что у него нет мочки на правом ухе – он говорил, что ему отсекли ее в Австралии, – но я узнал его не только по этой примете.
Вероятно, из-за той истории его лицо прочно засело в памяти, так что я не сомневаюсь в том, что это был он.
Я узнал его через двадцать три года!
В тот день я обследовал территорию примерно в миле от передовой для новой линии связи, когда подъехал большой автомобиль.
Это был британский автомобиль.
Он остановился возле меня.
В нем сидели четыре офицера, и один из них меня подозвал, а когда я подошел, спросил, где находится наша штаб-квартира.
Я показал, в какую сторону ехать, а он посмотрел на мои нашивки и поинтересовался, почему это у нас, у американцев, капитан идет на позиции рыть траншеи.
Судя по его нашивкам, это был командующий бригадой.
Я ухмыльнулся и сказал, что в американской армии делом заняты все, кроме рядовых.
А он посмотрел на меня повнимательней и воскликнул: „Бог ты мой! Джил Фокс!“.
Я ответил: „Так точно, сэр.