– Четвертая остановка – оранжерея; она же последняя.
И поверьте моему слову – если вы споткнетесь о подставку, где стоят орхидеи, у вас будет куда больше неприятностей, чем сегодня у нас.
Роуклифф был уже готов.
Он старался не проговориться и не подавать виду, но он сломался.
Он рявкнул:
– Вульф там?
– Да, там.
– Ладно.
Джек, за мной.
А вы, двое, ждите здесь.
Втроем мы поднялись наверх. Я шел сзади и потому крикнул Роуклиффу, чтобы входил.
Войдя, он увидел лифт, стоявший с открытой дверью.
Он крикнул вниз:
– Эй, Эл!
Поднимись сюда, проверь шахту.
Эта оранжерея производила впечатление и на людей, которым лейтенант Роуклифф был не чета. Тут ахнул, например, Пьер Фракар, президент Французского общества садоводов.
Она и на меня производила впечатление, хотя я входил сюда по десять раз на день и притворялся перед Теодором, будто мне все равно.
Разумеется, в феврале вид у оранжереи роскошнее, чем в октябре, но Вульф и Хорстман придумали свои способы украшать ее в любое время года.
Войдя в первое помещение, где были собраны гибриды одонтоглоссума, онцидиума и мильтонии, Роуклифф и его коп так и остолбенели.
На металлических уголках, посверкивавших серебряной краской, на бетонных лавках, на полках стояли и висели три тысячи орхидей, и, казалось, здесь даже воздух переливался зеленым, голубым, желтым и красным.
Для меня, человека который знает, какой бывает оранжерея, когда она во всей красе, зрелище было слабоватое, но придираться я не стал бы.
Я сказал:
– Вы что, пришли на цветочную выставку?
Вы билетов, между прочим, не покупали.
Давайте за дело.
Роуклифф пошел первым.
Он шел по центральному проходу.
Один раз он остановился, заглянул под скамейку, а я расхохотался, а потом сделал вид, будто поперхнулся, и сказал:
– Прошу прощения, лейтенант. Понимаю, вы здесь по долгу службы.
Он двинулся дальше, по-прежнему распрямив плечи, но я видел, что боевой дух его приказал долго жить.
В следующем помещении, где были каттлеи, лелии, гибриды и всякая мелочь, стоял в углу Теодор Хорстман и раствором удобрений поливал цимбидиумы, которые растут в земле, и Роуклифф на него лишь взглянул, но ничего не сказал.
Коп, который шел за ним, тем временем остановился и сунул нос в лиловую чашечку крупного гибрида, и я сказал ему:
– Не пахнет.
Если тут есть приятный запах, это от меня.
Мы прошли насквозь отделение тропических растений, где были сняты решетчатые щиты и сияло солнце, и перешли в горшечную.
В горшечной было больше места, где можно было спокойно двигаться, и тут кое-кто находился.
Там, прислонившись спиной к металлическому стеллажу, стоял по-прежнему безупречно чистый, без единого пятнышка Френсис Хоррокс и что-то говорил Вульфу, проверявшему пневматический ороситель.
На длинном низком ящике с приготовленным для орхидей грунтом, сверху были положены две доски, на которых стояло горшков тридцать пять или сорок с Laeliocattleya Lustre.
Вульф поливал их из оросителя и успел полить заодно все вокруг.
Хоррокс тем временем говорил:
– Со стороны все это выглядит дьявольски сложно.
Разве нет?
Результат, разумеется, тоже виден…
Роуклифф огляделся.
Вокруг стояли стойки с горшками и ящики, где были сфагнум, песок, древесный уголь, битые черепки для дренажа.
Роуклифф подошел поближе, и Вульф выключил ороситель и повернулся.
Я встрял между ними:
– Знакомьтесь: мистер Ниро Вульф, лейтенант Роуклифф.
Вульф наклонил голову примерно на дюйм.
– Здравствуйте, – сказал он и повернулся к двери, где стоял коп. – Это ваш помощник?