Я не охотник до бессмыслиц.
Достаточно сказать, что они предложили мне отказаться от моей смотровой, другими словами, поставили меня в необходимость оперировать вас там, где я до сих пор резал кроликов.
В таких условиях я не только не могу, но и не имею права работать.
Поэтому я прекращаю деятельность, закрываю квартиру и уезжаю в Сочи.
Ключи могу передать Швондеру.
Пусть он оперирует.
Четверо застыли.
Снег таял у них на сапогах.
– Что же делать… Мне самому очень неприятно… Как?
О, нет, Пётр Александрович!
О нет.
Больше я так не согласен.
Терпение моё лопнуло.
Это уже второй случай с августа месяца. Как?
Гм… Как угодно.
Хотя бы.
Но только одно условие: кем угодно, когда угодно, что угодно, но чтобы это была такая бумажка, при наличии которой ни Швондер, ни кто-либо другой не мог бы даже подойти к двери моей квартиры.
Окончательная бумажка.
Фактическая.
Настоящая!
Броня.
Чтобы моё имя даже не упоминалось.
Кончено.
Я для них умер.
Да, да.
Пожалуйста.
Кем?
Ага… Ну, это другое дело.
Ага… Хорошо.
Сейчас передаю трубку.
Будьте любезны, – змеиным голосом обратился Филипп Филиппович к Швондеру, – сейчас с вами будут говорить.
– Позвольте, профессор, – сказал Швондер, то вспыхивая, то угасая, вы извратили наши слова.
– Попрошу вас не употреблять таких выражений.
Швондер растерянно взял трубку и молвил:
– Я слушаю.
Да… Председатель домкома… Мы же действовали по правилам… Так у профессора и так совершенно исключительное положение… Мы знаем об его работах… Целых пять комнат хотели оставить ему… Ну, хорошо… Раз так… Хорошо…
Совершенно красный, он повесил трубку и повернулся.
«Как оплевал! Ну и парень!» – восхищённо подумал пёс, – «что он, слово, что ли, такое знает?
Ну теперь можете меня бить – как хотите, а я отсюда не уйду.
Трое, открыв рты, смотрели на оплёванного Швондера.
– Это какой-то позор! – несмело вымолвил тот.
– Если бы сейчас была дискуссия, – начала женщина, волнуясь и загораясь румянцем, – я бы доказала Петру Александровичу…
– Виноват, вы не сию минуту хотите открыть эту дискуссию? – вежливо спросил Филипп Филиппович.
Глаза женщины загорелись.
– Я понимаю вашу иронию, профессор, мы сейчас уйдём… Только я, как заведующий культотделом дома…
– За-ве-дующая, – поправил её Филипп Филиппович.
– Хочу предложить вам, – тут женщина из-за пазухи вытащила несколько ярких и мокрых от снега журналов, – взять несколько журналов в пользу детей Германии.
По полтиннику штука.
– Нет, не возьму, – кратко ответил Филипп Филиппович, покосившись на журналы.
Совершенное изумление выразилось на лицах, а женщина покрылась клюквенным налётом.