«Ерунда – калоши.
Не в калошах счастье», – подумал пёс, – «но личность выдающаяся.»
– Не угодно ли – калошная стойка.
С 1903 года я живу в этом доме.
И вот, в течение этого времени до марта 1917 года не было ни одного случая – подчёркиваю красным карандашом: ни одного – чтобы из нашего парадного внизу при общей незапертой двери пропала бы хоть одна пара калош.
Заметьте, здесь 12 квартир, у меня приём.
В марте 17-го года в один прекрасный день пропали все калоши, в том числе две пары моих, 3 палки, пальто и самовар у швейцара.
И с тех пор калошная стойка прекратила своё существование.
Голубчик! Я не говорю уже о паровом отоплении. Не говорю.
Пусть: раз социальная революция – не нужно топить.
Но я спрашиваю: почему, когда началась вся эта история, все стали ходить в грязных калошах и валенках по мраморной лестнице?
Почему калоши нужно до сих пор ещё запирать под замок?
И ещё приставлять к ним солдата, чтобы кто-либо их не стащил?
Почему убрали ковёр с парадной лестницы?
Разве Карл Маркс запрещает держать на лестнице ковры?
Разве где-нибудь у Карла Маркса сказано, что 2-й подъезд калабуховского дома на Пречистенке следует забить досками и ходить кругом через чёрный двор? Кому это нужно?
Почему пролетарий не может оставить свои калоши внизу, а пачкает мрамор?
– Да у него ведь, Филипп Филиппович, и вовсе нет калош, – заикнулся было тяпнутый.
– Ничего похожего! – громовым голосом ответил Филипп Филиппович и налил стакан вина. – Гм… Я не признаю ликёров после обеда: они тяжелят и скверно действуют на печень… Ничего подобного!
На нём есть теперь калоши и эти калоши… мои!
Это как раз те самые калоши, которые исчезли весной 1917 года.
Спрашивается, – кто их попёр?
Я?
Не может быть.
Буржуй Саблин? (Филипп Филиппович ткнул пальцем в потолок).
Смешно даже предположить.
Сахарозаводчик Полозов? (Филипп Филиппович указал вбок).
Ни в коем случае!
Да-с!
Но хоть бы они их снимали на лестнице! (Филипп Филиппович начал багроветь).
На какого чёрта убрали цветы с площадок?
Почему электричество, которое, дай бог памяти, тухло в течение 20-ти лет два раза, в теперешнее время аккуратно гаснет раз в месяц?
Доктор Борменталь, статистика – ужасная вещь.
Вам, знакомому с моей последней работой, это известно лучше, чем кому бы то ни было другому.
– Разруха, Филипп Филиппович.
– Нет, – совершенно уверенно возразил Филипп Филиппович, – нет.
Вы первый, дорогой Иван Арнольдович, воздержитесь от употребления самого этого слова.
Это – мираж, дым, фикция, – Филипп Филиппович широко растопырил короткие пальцы, отчего две тени, похожие на черепах, заёрзали по скатерти. – Что такое эта ваша разруха?
Старуха с клюкой?
Ведьма, которая выбила все стёкла, потушила все лампы?
Да её вовсе и не существует.
Что вы подразумеваете под этим словом? – яростно спросил Филипп Филиппович у несчастной картонной утки, висящей кверху ногами рядом с буфетом, и сам же ответил за неё. – Это вот что: если я, вместо того, чтобы оперировать каждый вечер, начну у себя в квартире петь хором, у меня настанет разруха.
Если я, входя в уборную, начну, извините за выражение, мочиться мимо унитаза и то же самое будут делать Зина и Дарья Петровна, в уборной начнётся разруха.
Следовательно, разруха не в клозетах, а в головах.
Значит, когда эти баритоны кричат «бей разруху!» – я смеюсь. (Лицо Филиппа Филипповича перекосило так, что тяпнутый открыл рот).
Клянусь вам, мне смешно!
Это означает, что каждый из них должен лупить себя по затылку! И вот, когда он вылупит из себя всякие галлюцинации и займётся чисткой сараев – прямым своим делом, – разруха исчезнет сама собой.
Двум богам служить нельзя!
Невозможно в одно и то же время подметать трамвайные пути и устраивать судьбы каких-то испанских оборванцев!
Это никому не удаётся, доктор, и тем более – людям, которые, вообще отстав в развитии от европейцев лет на 200, до сих пор ещё не совсем уверенно застёгивают свои собственные штаны!