Филипп Филиппович вошёл в азарт.
Ястребиные ноздри его раздувались.
Набравшись сил после сытного обеда, гремел он подобно древнему пророку и голова его сверкала серебром.
Его слова на сонного пса падали точно глухой подземный гул.
То сова с глупыми жёлтыми глазами выскакивала в сонном видении, то гнусная рожа повара в белом грязном колпаке, то лихой ус Филиппа Филипповича, освещённый резким электричеством от абажура, то сонные сани скрипели и пропадали, а в собачьем желудке варился, плавая в соку, истерзанный кусок ростбифа.
«Он бы прямо на митингах мог деньги зарабатывать», – мутно мечтал пёс, – «первоклассный деляга.
Впрочем, у него и так, по-видимому, денег куры не клюют».
– Городовой! – кричал Филипп Филиппович. – Городовой! –
«Угу-гу-гу!» Какие-то пузыри лопались в мозгу пса…
– Городовой!
Это и только это.
И совершенно неважно – будет ли он с бляхой или же в красном кепи.
Поставить городового рядом с каждым человеком и заставить этого городового умерить вокальные порывы наших граждан.
Вы говорите – разруха.
Я вам скажу, доктор, что ничто не изменится к лучшему в нашем доме, да и во всяком другом доме, до тех пор, пока не усмирят этих певцов!
Лишь только они прекратят свои концерты, положение само собой изменится к лучшему.
– Контрреволюционные вещи вы говорите, Филипп Филиппович, – шутливо заметил тяпнутый, – не дай бог вас кто-нибудь услышит.
– Ничего опасного, – с жаром возразил Филипп Филиппович. – Никакой контрреволюции.
Кстати, вот ещё слово, которое я совершенно не выношу.
Абсолютно неизвестно – что под ним скрывается?
Чёрт его знает!
Так я и говорю: никакой этой самой контрреволюции в моих словах нет.
В них здравый смысл и жизненная опытность.
Тут Филипп Филиппович вынул из-за воротничка хвост блестящей изломанной салфетки и, скомкав, положил её рядом с недопитым стаканом вина.
Укушенный тотчас поднялся и поблагодарил: «мерси».
– Минутку, доктор! – приостановил его Филипп Филиппович, вынимая из кармана брюк бумажник.
Он прищурился, отсчитал белые бумажки и протянул их укушенному со словами:
– Сегодня вам, Иван Арнольдович, 40 рублей причитается.
Прошу.
Пострадавший от пса вежливо поблагодарил и, краснея, засунул деньги в карман пиджака.
– Я сегодня вечером не нужен вам, Филипп Филиппович? – осведомился он.
– Нет, благодарю вас, голубчик.
Ничего делать сегодня не будем.
Во-первых, кролик издох, а во-вторых, сегодня в большом – «Аида».
А я давно не слышал.
Люблю… Помните?
Дуэт… тари-ра-рим.
– Как это вы успеваете, Филипп Филиппович? – с уважением спросил врач.
– Успевает всюду тот, кто никуда не торопится, – назидательно объяснил хозяин. – Конечно, если бы я начал прыгать по заседаниям, и распевать целый день, как соловей, вместо того, чтобы заниматься прямым своим делом, я бы никуда не поспел, – под пальцами Филиппа Филипповича в кармане небесно заиграл репетитор, – начало девятого… Ко второму акту поеду… Я сторонник разделения труда.
В Большом пусть поют, а я буду оперировать.
Вот и хорошо.
И никаких разрух… Вот что, Иван Арнольдович, вы всё же следите внимательно: как только подходящая смерть, тотчас со стола – в питательную жидкость и ко мне!
– Не беспокойтесь, Филипп Филиппович, – паталогоанатомы мне обещали.
– Отлично, а мы пока этого уличного неврастеника понаблюдаем.
Пусть бок у него заживает.
«Обо мне заботится», – подумал пёс, – «очень хороший человек.
Я знаю, кто это.
Он – волшебник, маг и кудесник из собачьей сказки… Ведь не может же быть, чтобы всё это я видел во сне.
А вдруг – сон? (Пёс во сне дрогнул). Вот проснусь… и ничего нет.
Ни лампы в шелку, ни тепла, ни сытости.