Опять начинается подворотня, безумная стужа, оледеневший асфальт, голод, злые люди… Столовая, снег… Боже, как тяжело мне будет!..»
Но ничего этого не случилось.
Именно подворотня растаяла, как мерзкое сновидение, и более не вернулась.
Видно, уж не так страшна разруха.
Невзирая на неё, дважды день, серые гармоники под подоконником наливались жаром и тепло волнами расходилось по всей квартире.
Совершенно ясно: пёс вытащил самый главный собачий билет.
Глаза его теперь не менее двух раз в день наливались благодарными слезами по адресу пречистенского мудреца.
Кроме того, всё трюмо в гостиной, в приёмной между шкафами отражали удачливого пса – красавца.
«Я – красавец.
Быть может, неизвестный собачий принц-инкогнито», – размышлял пёс, глядя на лохматого кофейного пса с довольной мордой, разгуливающего в зеркальных далях. –
«Очень возможно, что бабушка моя согрешила с водолазом.
То-то я смотрю – у меня на морде – белое пятно.
Откуда оно, спрашивается?
Филипп Филиппович – человек с большим вкусом – не возьмёт он первого попавшегося пса-дворнягу».
В течение недели пёс сожрал столько же, сколько в полтора последних голодных месяца на улице.
Ну, конечно, только по весу.
О качестве еды у Филиппа Филипповича и говорить не приходилось.
Если даже не принимать во внимание того, что ежедневно Дарьей Петровной закупалась груда обрезков на Смоленском рынке на 18 копеек, достаточно упомянуть обеды в 7 часов вечера в столовой, на которых пёс присутствовал, несмотря на протесты изящной Зины.
Во время этих обедов Филипп Филиппович окончательно получил звание божества.
Пёс становился на задние лапы и жевал пиджак, пёс изучил звонок Филиппа Филипповича – два полнозвучных отрывистых хозяйских удара, и вылетал с лаем встречать его в передней.
Хозяин вваливался в чернобурой лисе, сверкая миллионом снежных блёсток, пахнущий мандаринами, сигарами, духами, лимонами, бензином, одеколоном, сукном, и голос его, как командная труба, разносился по всему жилищу.
– Зачем ты, свинья, сову разорвал?
Она тебе мешала?
Мешала, я тебя спрашиваю?
Зачем профессора Мечникова разбил?
– Его, Филипп Филиппович, нужно хлыстом отодрать хоть один раз, возмущённо говорила Зина, – а то он совершенно избалуется.
Вы поглядите, что он с вашими калошами сделал.
– Никого драть нельзя, – волновался Филипп Филиппович, – запомни это раз навсегда.
На человека и на животное можно действовать только внушением.
Мясо ему давали сегодня?
– Господи, он весь дом обожрал.
Что вы спрашиваете, Филипп Филиппович.
Я удивляюсь – как он не лопнет.
– Ну и пусть ест на здоровье… Чем тебе помешала сова, хулиган?
– У-у! – скулил пёс-подлиза и полз на брюхе, вывернув лапы.
Затем его с гвалтом волокли за шиворот через приёмную в кабинет.
Пёс подвывал, огрызался, цеплялся за ковёр, ехал на заду, как в цирке.
Посредине кабинета на ковре лежала стеклянноглазая сова с распоротым животом, из которого торчали какие-то красные тряпки, пахнущие нафталином.
На столе валялся вдребезги разбитый портрет.
– Я нарочно не убрала, чтобы вы полюбовались, – расстроенно докладывала Зина, – ведь на стол вскочил, мерзавец! И за хвост её – цап!
Я опомниться не успела, как он её всю растерзал.
Мордой его потычьте в сову, Филипп Филиппович, чтобы он знал, как вещи портить.
И начинался вой.
Пса, прилипшего к ковру, тащили тыкать в сову, причём пёс заливался горькими слезами и думал – «бейте, только из квартиры не выгоняйте».
– Сову чучельнику отправить сегодня же.
Кроме того, вот тебе 8 рублей и 15 копеек на трамвай, съезди к Мюру, купи ему хороший ошейник с цепью.
На следующий день на пса надели широкий блестящий ошейник.
В первый момент, поглядевшись в зеркало, он очень расстроился, поджал хвост и ушёл в ванную комнату, размышляя – как бы ободрать его о сундук или ящик.
Но очень скоро пёс понял, что он – просто дурак.
Зина повела его гулять на цепи по Обухову переулку.