Пёс шёл, как арестант, сгорая от стыда, но, пройдя по Пречистенке до храма Христа, отлично сообразил, что значит в жизни ошейник.
Бешеная зависть читалась в глазах у всех встречных псов, а у мёртвого переулка – какой-то долговязый с обрубленным хвостом дворняга облаял его «барской сволочью» и «шестёркой».
Когда пересекали трамвайные рельсы, милиционер посмотрел на ошейник с удовольствием и уважением, а когда вернулись, произошло самое невиданное в жизни: Фёдор-швейцар собственноручно отпер парадную дверь и впустил Шарика, Зине он при этом заметил:
– Ишь, каким лохматым обзавёлся Филипп Филиппович.
Удивительно жирный.
– Ещё бы, – за шестерых лопает, – пояснила румяная и красивая от мороза Зина.
«Ошейник – всё равно, что портфель», – сострил мысленно пёс, и, виляя задом, последовал в бельэтаж, как барин.
Оценив ошейник по достоинству, пёс сделал первый визит в то главное отделение рая, куда до сих пор вход ему был категорически воспрещён именно в царство поварихи Дарьи Петровны.
Вся квартира не стоила и двух пядей Дарьиного царства.
Всякий день в чёрной и сверху облицованной кафелем плите стреляло и бушевало пламя.
Духовой шкаф потрескивал.
В багровых столбах горело вечной огненной мукой и неутолённой страстью лицо Дарьи Петровны. Оно лоснилось и отливало жиром.
В модной причёске на уши и с корзинкой светлых волос на затылке светились 22 поддельных бриллианта.
По стенам на крюках висели золотые кастрюли, вся кухня громыхала запахами, клокотала и шипела в закрытых сосудах…
– Вон! – завопила Дарья Петровна, – вон, беспризорный карманник!
Тебя тут не хватало! Я тебя кочергой!..
«Чего ты? Ну, чего лаешься?» – умильно щурил глаза пёс. –
«Какой же я карманник?
Ошейник вы разве не замечаете?» – и он боком лез в дверь, просовывая в неё морду.
Шарик-пёс обладал каким-то секретом покорять сердца людей.
Через два дня он уже лежал рядом с корзиной углей и смотрел, как работает Дарья Петровна.
Острым узким ножом она отрубала беспомощным рябчикам головы и лапки, затем, как яростный палач, с костей сдирала мякоть, из кур вырывала внутренности, что-то вертела в мясорубке.
Шарик в это время терзал рябчикову голову.
Из миски с молоком Дарья Петровна вытаскивала куски размокшей булки, смешивала их на доске с мясной кашицей, заливала всё это сливками, посыпала солью, и на доске лепила котлеты.
В плите гудело как на пожаре, а на сковородке ворчало, пузырилось и прыгало.
Заслонка с громом отпрыгивала, обнаруживала страшный ад, в котором пламя клокотало и переливалось.
Вечером потухала каменная пасть, в окне кухни над белой половинной занавесочкой стояла густая и важная пречистенская ночь с одинокой звездой.
В кухне было сыро на полу, кастрюли сияли таинственно и тускло, на столе лежала пожарная фуражка.
Шарик лежал на тёплой плите, как лев на воротах и, задрав от любопытства одно ухо, глядел, как черноусый и взволнованный человек в широком кожаном поясе за полуприкрытой дверью в комнате Зины и Дарьи Петровны обнимал Дарью Петровну.
Лицо у той горело мукой и страстью всё, кроме мертвенного напудренного носа.
Щель света лежала на портрете черноусого и пасхальный розан свисал с него.
– Как демон пристал, – бормотала в полумраке Дарья Петровна – отстань!
Зина сейчас придёт.
Что ты, чисто тебя тоже омолодили?
– Нам это ни к чему, – плохо владея собой и хрипло отвечал черноусый. – До чего вы огненная!
Вечерами пречистенская звезда скрывалась за тяжкими шторами и, если в Большом театре не было «Аиды» и не было заседания Всероссийского хирургического общества, божество помещалось в кабинете в глубоком кресле.
Огней под потолком не было. Горела только одна зелёная лампа на столе.
Шарик лежал на ковре в тени и, не отрываясь, глядел на ужасные дела.
В отвратительной едкой и мутной жиже в стеклянных сосудах лежали человеческие мозги.
Руки божества, обнажённые по локоть, были в рыжих резиновых перчатках, и скользкие тупые пальцы копошились в извилинах.
Временами божество вооружалось маленьким сверкающим ножиком и тихонько резало жёлтые упругие мозги.
– «К берегам священным Нила», – тихонько напевало божество, закусывая губы и вспоминая золотую внутренность Большого театра.
Трубы в этот час нагревались до высшей точки.
Тепло от них поднималось к потолку, оттуда расходилось по всей комнате, в пёсьей шкуре оживала последняя, ещё не вычесанная самим Филиппом Филипповичем, но уже обречённая блоха.
Ковры глушили звуки в квартире.
А потом далеко звенела входная дверь.
Зинка в кинематограф пошла, – думал пёс, – а как придёт, ужинать, стало быть, будем.
Сегодня, надо полагать, – телячьи отбивные!
* * *
В этот ужасный день ещё утром Шарика кольнуло предчувствие. Вследствие этого он вдруг заскулил и утренний завтрак – полчашки овсянки и вчерашнюю баранью косточку – съел без всякого аппетита.