«Зачем же я понадобился?» – подумал он подозрительно, – «бок зажил, ничего не понимаю».
И он поехал лапами по скользкому паркету, так и был привезён в смотровую.
В ней сразу поразило невиданное освещение.
Белый шар под потолком сиял до того, что резало глаза.
В белом сиянии стоял жрец и сквозь зубы напевал про священные берега Нила.
Только по смутному запаху можно было узнать, что это Филипп Филиппович.
Подстриженная его седина скрывалась под белым колпаком, напоминающим патриарший куколь; божество было всё в белом, а поверх белого, как епитрахиль, был надет резиновый узкий фартук.
Руки – в чёрных перчатках.
В куколе оказался и тяпнутый.
Длинный стол был раскинут, а сбоку придвинули маленький четырехугольный на блестящей ноге.
Пёс здесь возненавидел больше всего тяпнутого и больше всего за его сегодняшние глаза.
Обычно смелые и прямые, ныне они бегали во все стороны от пёсьих глаз.
Они были насторожены, фальшивы и в глубине их таилось нехорошее, пакостное дело, если не целое преступление.
Пёс глянул на него тяжело и пасмурно и ушёл в угол.
– Ошейник, Зина, – негромко молвил Филипп Филиппович, – только не волнуй его.
У Зины мгновенно стали такие же мерзкие глаза, как у тяпнутого.
Она подошла к псу и явно фальшиво погладила его. Тот с тоской и презрением поглядел на неё.
«Что же… Вас трое. Возьмёте, если захотите.
Только стыдно вам… Хоть бы я знал, что будете делать со мной…»
Зина отстегнула ошейник, пёс помотал головой, фыркнул.
Тяпнутый вырос перед ним и скверный мутящий запах разлился от него.
«Фу, гадость… Отчего мне так мутно и страшно…» – подумал пёс и попятился от тяпнутого.
– Скорее, доктор, – нетерпеливо молвил Филипп Филиппович.
Резко и сладко пахнуло в воздухе.
Тяпнутый, не сводя с пса насторожённых дрянных глаз, высунул из-за спины правую руку и быстро ткнул псу в нос ком влажной ваты.
Шарик оторопел, в голове у него легонько закружилось, но он успел ещё отпрянуть.
Тяпнутый прыгнул за ним, и вдруг залепил всю морду ватой.
Тотчас же заперло дыхание, но ещё раз пёс успел вырваться.
«Злодей…» – мелькнуло в голове. –
«За что?» – И ещё раз облепили.
Тут неожиданно посреди смотровой представилось озеро, а на нём в лодках очень весёлые загробные небывалые розовые псы.
Ноги лишились костей и согнулись.
– На стол! – весёлым голосом бухнули где-то слова Филиппа Филипповича и расплылись в оранжевых струях.
Ужас исчез, сменился радостью.
Секунды две угасающий пёс любил тяпнутого.
Затем весь мир перевернулся дном кверху и была ещё почувствована холодная, но приятная рука под животом.
Потом – ничего.
Глава 4
На узком операционном столе лежал, раскинувшись, пёс Шарик и голова его беспомощно колотилась о белую клеёнчатую подушку.
Живот его был выстрижен и теперь доктор Борменталь, тяжело дыша и спеша, машинкой въедаясь в шерсть, стриг голову Шарика.
Филипп Филиппович, опершись ладонями на край стола, блестящими, как золотые обода его очков, глазами наблюдал за этой процедурой и говорил взволнованно:
– Иван Арнольдович, самый важный момент – когда я войду в турецкое седло.
Мгновенно, умоляю вас, подайте отросток и тут же шить.
Если там у меня начнёт кровоточить, потеряем время и пса потеряем.
Впрочем, для него и так никакого шанса нету, – он помолчал, прищуря глаз, заглянул в как бы насмешливо полуприкрытый глаз пса и добавил:
– А знаете, жалко его.
Представьте, я привык к нему.
Руки он вздымал в это время, как будто благословлял на трудный подвиг злосчастного пса Шарика. Он старался, чтобы ни одна пылинка не села на чёрную резину. Из-под выстриженной шерсти засверкала беловатая кожа собаки.
Борменталь отшвырнул машинку и вооружился бритвой.
Он намылил беспомощную маленькую голову и стал брить.