Сильно хрустело под лезвием, кое-где выступала кровь.
Обрив голову, тяпнутый мокрым бензиновым комочком обтёр её, затем оголённый живот пса растянул и промолвил, отдуваясь:
«Готово».
Зина открыла кран над раковиной и Борменталь бросился мыть руки.
Зина из склянки полила их спиртом.
– Можно мне уйти, Филипп Филиппович? – спросила она, боязливо косясь на бритую голову пса.
– Можешь.
Зина пропала.
Борменталь засуетился дальше.
Лёгкими марлевыми салфеточками он обложил голову Шарика и тогда на подушке оказался никем не виданный лысый пёсий череп и странная бородатая морда.
Тут шевельнулся жрец.
Он выпрямился, глянул на собачью голову и сказал:
– Ну, Господи, благослови.
Нож.
Борменталь из сверкающей груды на столике вынул маленький брюхатый ножик и подал его жрецу.
Затем он облёкся в такие же чёрные перчатки, как и жрец.
– Спит? – спросил Филипп Филиппович.
– Спит.
Зубы Филиппа Филипповича сжались, глазки приобрели остренький, колючий блеск и, взмахнув ножичком, он метко и длинно протянул по животу Шарика рану.
Кожа тотчас разошлась и из неё брызнула кровь в разные стороны.
Борменталь набросился хищно, стал комьями марли давить Шарикову рану, затем маленькими, как бы сахарными щипчиками зажал её края и она высохла.
На лбу у Борменталя пузырьками выступил пот.
Филипп Филиппович полоснул второй раз и тело Шарика вдвоём начли разрывать крючьями, ножницами, какими-то скобками.
Выскочили розовые и жёлтые, плачущие кровавой росой ткани.
Филипп Филиппович вертел ножом в теле, потом крикнул:
«Ножницы!»
Инструмент мелькнул в руках у тяпнутого, как у фокусника.
Филипп Филиппович залез в глубину и в несколько поворотов вырвал из тела Шарика его семенные железы с какими-то обрывками.
Борменталь, совершенно мокрый от усердия и волнения, бросился к стеклянной банке и извлёк из неё другие, мокрые, обвисшие семенные железы. В руках у профессора и ассистента запрыгали, завились короткие влажные струны.
Дробно защёлкали кривые иглы в зажимах, семенные железы вшили на место Шариковых.
Жрец отвалился от раны, ткнул в неё комком марли и скомандовал:
– Шейте, доктор, мгновенно кожу, – затем оглянулся на круглые белые стенные часы.
– 14 минут делали, – сквозь стиснутые зубы пропустил Борменталь и кривой иголкой впился в дряблую кожу.
Затем оба заволновались, как убийцы, которые спешат.
– Нож, – крикнул Филипп Филиппович.
Нож вскочил ему в руки как бы сам собой, после чего лицо Филиппа Филипповича стало страшным.
Он оскалил фарфоровые и золотые коронки и одним приёмом навёл на лбу Шарика красный венец.
Кожу с бритыми волосами откинули как скальп. Обнажили костяной череп.
Филипп Филиппович крикнул:
– Трёпан!
Борменталь подал ему блестящий коловорот.
Кусая губы, Филипп Филиппович начал втыкать коловорот и высверливать в черепе Шарика маленькие дырочки в сантиметре расстояния одна от другой, так, что они шли кругом всего черепа.
На каждую он тратил не более пяти секунд.
Потом пилой невиданного фасона, сунув её хвост в первую дырочку, начал пилить, как выпиливают дамский рукодельный ящик.
Череп тихо визжал и трясся.
Минуты через три крышку черепа с Шарика сняли.
Тогда обнажился купол Шарикового мозга – серый с синеватыми прожилками и красноватыми пятнами.
Филипп Филиппович въелся ножницами в оболочки и их вскрыл.
Один раз ударил тонкий фонтан крови, чуть не попал в глаз профессору, и окропил его колпак.
Борменталь с торзионным пинцетом, как тигр, бросился зажимать и зажал.