Вот он рядом… Чего ждёт?
У-у-у-у… Что он мог покупать в дрянном магазинишке, разве ему мало охотного ряда?
Что такое?
Колбасу.
Господин, если бы вы видели, из чего эту колбасу делают, вы бы близко не подошли к магазину.
Отдайте её мне.
Пёс собрал остаток сил и в безумии пополз из подворотни на тротуар.
Вьюга захлопала из ружья над головой, взметнула громадные буквы полотняного плаката
«Возможно ли омоложение?».
Натурально, возможно.
Запах омолодил меня, поднял с брюха, жгучими волнами стеснил двое суток пустующий желудок, запах, победивший больницу, райский запах рубленой кобылы с чесноком и перцем.
Чувствую, знаю – в правом кармане шубы у него колбаса.
Он надо мной.
О, мой властитель!
Глянь на меня.
Я умираю.
Рабская наша душа, подлая доля!
Пёс пополз, как змея, на брюхе, обливаясь слезами.
Обратите внимание на поварскую работу.
Но ведь вы ни за что не дадите.
Ох, знаю я очень хорошо богатых людей!
А в сущности – зачем она вам?
Для чего вам гнилая лошадь?
Нигде, кроме такой отравы не получите, как в Моссельпроме.
А вы сегодня завтракали, вы, величина мирового значения, благодаря мужским половым железам.
У-у-у-у… Что же это делается на белом свете?
Видно, помирать-то ещё рано, а отчаяние – и подлинно грех.
Руки ему лизать, больше ничего не остаётся.
Загадочный господин наклонился к псу, сверкнул золотыми ободками глаз и вытащил из правого кармана белый продолговатый свёрток.
Не снимая коричневых перчаток, размотал бумагу, которой тотчас же овладела метель, и отломил кусок колбасы, называемой «особая краковская».
И псу этот кусок.
О, бескорыстная личность!
У-у-у!
– Фить-фить, – посвистал господин и добавил строгим голосом:
– Бери! Шарик, Шарик!
Опять Шарик. Окрестили.
Да называйте как хотите.
За такой исключительный ваш поступок.
Пёс мгновенно оборвал кожуру, с всхлипыванием вгрызся в краковскую и сожрал её в два счёта.
При этом подавился колбасой и снегом до слёз, потому что от жадности едва не заглотал верёвочку.
Ещё, ещё лижу вам руку. Целую штаны, мой благодетель!
– Будет пока что… – господин говорил так отрывисто, точно командовал.
Он наклонился к Шарику, пытливо глянул ему в глаза и неожиданно провёл рукой в перчатке интимно и ласково по Шарикову животу.
– А-га, – многозначительно молвил он, – ошейника нету, ну вот и прекрасно, тебя-то мне и надо.
Ступай за мной. – Он пощёлкал пальцами. – Фить-фить!
За вами идти?
Да на край света.
Пинайте меня вашими фетровыми ботиками, я слова не вымолвлю.
По всей Пречистенке сняли фонари.
Бок болел нестерпимо, но Шарик временами забывал о нём, поглощённый одной мыслью – как бы не утерять в сутолоке чудесного видения в шубе и чем-нибудь выразить ему любовь и преданность.