– Что я, каторжный? – удивился человек, и сознание его правоты загорелось у него даже в рубине. – Как это так «шляться»?!
Довольно обидны ваши слова.
Я хожу, как все люди.
При этом он посучил лакированными ногами по паркету.
Филипп Филиппович умолк, глаза его ушли в сторону.
«Надо всё-таки сдерживать себя», – подумал он. Подойдя к буфету, он одним духом выпил стакан воды.
– Отлично-с, – поспокойнее заговорил он, – дело не в словах.
Итак, что говорит этот ваш прелестный домком?
– Что ж ему говорить… Да вы напрасно его прелестным ругаете.
Он интересы защищает.
– Чьи интересы, позвольте осведомиться?
– Известно чьи – трудового элемента.
Филипп Филиппович выкатил глаза.
– Почему же вы – труженик?
– Да уж известно – не нэпман.
– Ну, ладно.
Итак, что же ему нужно в защитах вашего революционного интереса?
– Известно что – прописать меня.
Они говорят – где ж это видано, чтоб человек проживал непрописанный в Москве.
Это – раз.
А самое главное учётная карточка.
Я дезертиром быть не желаю. Опять же – союз, биржа…
– Позвольте узнать, по чему я вас пропишу?
По этой скатерти или по своему паспорту?
Ведь нужно всё-таки считаться с положением.
Не забывайте, что вы… э… гм… Вы ведь, так сказать, – неожиданно явившееся существо, лабораторное. – Филипп Филиппович говорил всё менее уверенно.
Человек победоносно молчал.
– Отлично-с.
Что же, в конце концов, нужно, чтобы вас прописать и вообще устроить всё по плану этого вашего домкома?
Ведь у вас же нет ни имени, ни фамилии.
– Это вы несправедливо.
Имя я себе совершенно спокойно могу избрать.
Пропечатал в газете и шабаш.
– Как же вам угодно именоваться?
Человек поправил галстук и ответил: – Полиграф Полиграфович.
– Не валяйте дурака, – хмуро отозвался Филипп Филиппович, – я с вами серьёзно говорю.
Язвительная усмешка искривила усишки человека.
– Что-то не пойму я, – заговорил он весело и осмысленно. – Мне по матушке нельзя.
Плевать – нельзя.
А от вас только и слышу: «дурак, дурак».
Видно только профессорам разрешается ругаться в ресефесере.
Филипп Филиппович налился кровью и, наполняя стакан, разбил его.
Напившись из другого, подумал:
«Ещё немного, он меня учить станет и будет совершенно прав.
В руках не могу держать себя».
Он повернулся на стуле, преувеличенно вежливо склонил стан и с железной твёрдостью произнёс:
– Из-вините.
У меня расстроены нервы.
Ваше имя показалось мне странным.
Где вы, интересно знать, откопали себе такое?