– Вы стоите на самой низшей ступени развития, – перекричал Филипп Филиппович, – вы ещё только формирующееся, слабое в умственном отношении существо, все ваши поступки чисто звериные, и вы в присутствии двух людей с университетским образованием позволяете себе с развязностью совершенно невыносимой подавать какие-то советы космического масштаба и космической же глупости о том, как всё поделить… А в то же время вы наглотались зубного порошку…
– Третьего дня, – подтвердил Борменталь.
– Ну вот-с, – гремел Филипп Филиппович, – зарубите себе на носу, кстати, почему вы стёрли с него цинковую мазь? – Что вам нужно молчать и слушать, что вам говорят.
Учиться и стараться стать хоть сколько-нибудь приемлемым членом социалистического общества.
Кстати, какой негодяй снабдил вас этой книжкой?
– Все у вас негодяи, – испуганно ответил Шариков, оглушённый нападением с двух сторон.
– Я догадываюсь, – злобно краснея, воскликнул Филипп Филиппович.
– Ну, что же. Ну, Швондер дал.
Он не негодяй… Что я развивался…
– Я вижу, как вы развиваетесь после Каутского, – визгливо и пожелтев, крикнул Филипп Филиппович.
Тут он яростно нажал на кнопку в стене.
Сегодняшний случай показывает это как нельзя лучше.
Зина!
– Зина! – кричал Борменталь.
– Зина! – орал испуганный Шариков.
Зина прибежала бледная.
– Зина, там в приёмной… Она в приёмной?
– В приёмной, – покорно ответил Шариков, – зелёная, как купорос.
– Зелёная книжка…
– Ну, сейчас палить, – отчаянно воскликнул Шариков, – она казённая, из библиотеки!
– Переписка – называется, как его… Энгельса с этим чёртом… В печку её!
Зина улетела.
– Я бы этого Швондера повесил, честное слово, на первом суку, – воскликнул Филипп Филиппович, яростно впиваясь в крыло индюшки, – сидит изумительная дрянь в доме – как нарыв.
Мало того, что он пишет всякие бессмысленные пасквили в газетах…
Шариков злобно и иронически начал коситься на профессора.
Филипп Филиппович в свою очередь отправил ему косой взгляд и умолк.
«Ох, ничего доброго у нас, кажется, не выйдет в квартире», – вдруг пророчески подумал Борменталь.
Зина унесла на круглом блюде рыжую с правого и румяную с левого бока бабу и кофейник.
– Я не буду её есть, – сразу угрожающе-неприязненно заявил Шариков.
– Никто вас не приглашает.
Держите себя прилично.
Доктор, прошу вас.
В молчании закончился обед.
Шариков вытащил из кармана смятую папиросу и задымил.
Откушав кофею, Филипп Филиппович поглядел на часы, нажал на репетитор и они проиграли нежно восемь с четвертью.
Филипп Филиппович откинулся по своему обыкновению на готическую спинку и потянулся к газете на столике.
– Доктор, прошу вас, съездите с ним в цирк.
Только, ради бога, посмотрите в программе – котов нету?
– И как такую сволочь в цирк пускают, – хмуро заметил Шариков, покачивая головой.
– Ну, мало ли кого туда допускают, – двусмысленно отозвался Филипп Филиппович, – что там у них?
– У Соломонского, – стал вычитывать Борменталь, – четыре какие-то… юссемс и человек мёртвой точки.
– Что за юссемс? – Подозрительно осведомился Филипп Филиппович.
– Бог их знает.
Впервые это слово встречаю.
– Ну, тогда лучше смотрите у Никитиных.
Необходимо, чтобы было всё ясно.
– У Никитиных… У Никитиных… Гм… Слоны и предел человеческой ловкости.
– Так-с.
Что вы скажете относительно слонов, дорогой Шариков? – недоверчиво спросил Филипп Филиппович.
Тот обиделся.