– Что же, я не понимаю, что ли.
Кот – другое дело.
Слоны – животные полезные, – ответил Шариков.
– Ну-с и отлично.
Раз полезные, поезжайте и поглядите на них.
Ивана Арнольдовича слушаться надо.
И ни в какие разговоры там не пускаться в буфете!
Иван Арнольдович, покорнейше прошу пива Шарикову не предлагать.
Через 10 минут Иван Арнольдович и Шариков, одетый в кепку с утиным носом и в драповое пальто с поднятым воротником, уехали в цирк.
В квартире стихло.
Филипп Филиппович оказался в своём кабинете.
Он зажёг лампу под тяжёлым зелёным колпаком, отчего в громадном кабинете стало очень мирно, и начал мерять комнату.
Долго и жарко светился кончик сигары бледно-зелёным огнём.
Руки профессор заложил в карманы брюк и тяжкая дума терзала его учёный с взлизами лоб.
Он причмокивал, напевал сквозь зубы «к берегам священным Нила…» И что-то бормотал.
Наконец, отложил сигару в пепельницу, подошёл к шкафу, сплошь состоящему из стекла, и весь кабинет осветил тремя сильнейшими огнями с потолка.
Из шкафа, с третьей стеклянной полки Филипп Филиппович вынул узкую банку и стал, нахмурившись, рассматривать её на свет огней.
В прозрачной и тяжкой жидкости плавал, не падая на дно, малый беленький комочек, извлечённый из недр Шарикова мозга.
Пожимая плечами, кривя губы и хмыкая, Филипп Филиппович пожирал его глазами, как будто в белом нетонущем комке хотел разглядеть причину удивительных событий, перевернувших вверх дном жизнь в пречистенской квартире.
Очень возможно, что высокоученый человек её и разглядел.
По крайней мере, вдоволь насмотревшись на придаток мозга, он банку спрятал в шкаф, запер его на ключ, ключ положил в жилетный карман, а сам обрушился, вдавив голову в плечи и глубочайше засунув руки в карманы пиджака, на кожу дивана.
Он долго палил вторую сигару, совершенно изжевав её конец, и, наконец, в полном одиночестве, зелено окрашенный, как седой Фауст, воскликнул:
– Ей-богу, я, кажется, решусь.
Никто ему не ответил на это.
В квартире прекратились всякие звуки.
В обуховом переулке в одиннадцать часов, как известно, затихает движение.
Редко-редко звучали отдалённые шаги запоздавшего пешехода, они постукивали где-то за шторами и угасали.
В кабинете нежно звенел под пальцами Филиппа Филипповича репетитор в карманчике… Профессор нетерпеливо поджидал возвращения доктора Борменталя и Шарикова из цирка.
Глава 8
Неизвестно, на что решился Филипп Филиппович.
Ничего особенного в течение следующей недели он не предпринимал и, может быть, вследствие его бездействия, квартирная жизнь переполнилась событиями.
Дней через шесть после истории с водой и котом из домкома к Шарикову явился молодой человек, оказавшийся женщиной, и вручил ему документы, которые Шариков немедленно заложил в карман и немедленно после этого позвал доктора Борменталя.
– Борменталь!
– Нет, уж вы меня по имени и отчеству, пожалуйста, называйте! Отозвался Борменталь, меняясь в лице.
Нужно заметить, что в эти шесть дней хирург ухитрился восемь раз поссориться со своим воспитанником. И атмосфера в обуховских комнатах была душная.
– Ну и меня называйте по имени и отчеству! – совершенно основательно ответил Шариков.
– Нет! – загремел в дверях Филипп Филиппович, – по такому имени и отчеству в моей квартире я вас не разрешу называть.
Если вам угодно, чтобы вас перестали именовать фамильярно «Шариков», и я и доктор Борменталь будем называть вас «господин Шариков».
– Я не господин, господа все в Париже! – отлаял Шариков.
– Швондерова работа! – кричал Филипп Филиппович, – ну, ладно, посчитаюсь я с этим негодяем.
Не будет никого, кроме господ, в моей квартире, пока я в ней нахожусь!
В противном случае или я или вы уйдёте отсюда и, вернее всего, вы.
Сегодня я помещу в газетах объявление и, поверьте, я вам найду комнату.
– Ну да, такой я дурак, чтобы я съехал отсюда, – очень чётко ответил Шариков.
– Как? – спросил Филипп Филиппович и до того изменился в лице, что Борменталь подлетел к нему и нежно и тревожно взял его за рукав.
– Вы, знаете, не нахальничайте, мосье Шариков! – Борменталь очень повысил голос.
Шариков отступил, вытащил из кармана три бумаги: зелёную жёлтую и белую и, тыча в них пальцами, заговорил:
– Вот.
Член жилищного товарищества, и площадь мне полагается определённо в квартире номер пять у ответственного съёмщика Преображенского в шестнадцать квадратных аршин, – Шариков подумал и добавил слово, которое Борменталь машинально отметил в мозгу, как новое благоволите.
Филипп Филиппович закусил губу и сквозь неё неосторожно вымолвил: