И раз семь на протяжении Пречистенки до Обухова переулка он её выразил.
Поцеловал в ботик у Мёртвого переулка, расчищая дорогу, диким воем так напугал какую-то даму, что она села на тумбу, раза два подвыл, чтобы поддержать жалость к себе.
Какой-то сволочной, под сибирского деланный кот-бродяга вынырнул из-за водосточной трубы и, несмотря на вьюгу, учуял краковскую.
Шарик света не взвидел при мысли, что богатый чудак, подбирающий раненых псов в подворотне, чего доброго и этого вора прихватит с собой, и придётся делиться моссельпромовским изделием.
Поэтому на кота он так лязгнул зубами, что тот с шипением, похожим на шипение дырявого шланга, забрался по трубе до второго этажа. – Ф-р-р-р… га…у!
Вон!
Не напасёшься моссельпрома на всякую рвань, шляющуюся по Пречистенке.
Господин оценил преданность и у самой пожарной команды, у окна, из которого слышалось приятное ворчание валторны, наградил пса вторым куском поменьше, золотников на пять.
Эх, чудак.
Подманивает меня.
Не беспокойтесь! Я и сам никуда не уйду.
За вами буду двигаться куда ни прикажете.
– Фить-фить-фить! Сюда!
В Обухов? Сделайте одолжение.
Очень хорошо известен нам этот переулок.
Фить-фить!
Сюда?
С удово… Э, нет, позвольте.
Нет.
Тут швейцар.
А уж хуже этого ничего на свете нет. Во много раз опаснее дворника.
Совершенно ненавистная порода.
Гаже котов.
Живодёр в позументе.
– Да не бойся ты, иди.
– Здравия желаю, Филипп Филиппович.
– Здравствуй, Фёдор.
Вот это – личность.
Боже мой, на кого же ты нанесла меня, собачья моя доля!
Что это за такое лицо, которое может псов с улицы мимо швейцаров вводить в дом жилищного товарищества?
Посмотрите, этот подлец – ни звука, ни движения!
Правда, в глазах у него пасмурно, но, в общем, он равнодушен под околышем с золотыми галунами.
Словно так и полагается.
Уважает, господа, до чего уважает!
Ну-с, а я с ним и за ним.
Что, тронул?
Выкуси.
Вот бы тяпнуть за пролетарскую мозолистую ногу.
За все издевательства вашего брата. Щёткой сколько раз морду уродовал мне, а?
– Иди, иди.
Понимаем, понимаем, не извольте беспокоится.
Куда вы, туда и мы.
Вы только дорожку указывайте, а я уж не отстану, несмотря на отчаянный мой бок.
С лестницы вниз:
– Писем мне, Фёдор, не было?
Снизу на лестницу почтительно:
– Никак нет, Филипп Филиппович (интимно вполголоса вдогонку), – а в третью квартиру жилтоварищей вселили.
Важный пёсий благотворитель круто обернулся на ступеньке и, перегнувшись через перила, в ужасе спросил:
– Ну-у?
Глаза его округлились и усы встали дыбом.