Чтобы в один прекрасный день милейшего пса превратить в такую мразь, что волосы дыбом встают.
– Исключительное что-то.
– Совершенно с вами согласен.
Вот, доктор, что получается, когда исследователь вместо того, чтобы идти параллельно и ощупью с природой, форсирует вопрос и приподнимает завесу: на, получай Шарикова и ешь его с кашей.
– Филипп Филиппович, а если бы мозг Спинозы?
– Да! – рявкнул Филипп Филиппович. – Да!
Если только злосчастная собака не помрёт у меня под ножом, а вы видели – какого сорта эта операция.
Одним словом, я – Филипп Преображенский, ничего труднее не делал в своей жизни. Можно привить гипофиз Спинозы или ещё какого-нибудь такого лешего и соорудить из собаки чрезвычайно высокостоящего.
Но на какого дьявола? – спрашивается.
Объясните мне, пожалуйста, зачем нужно искусственно фабриковать Спиноз, когда любая баба может его родить когда угодно.
Ведь родила же в Холмогорах мадам Ломоносова этого своего знаменитого.
Доктор, человечество само заботится об этом и в эволюционном порядке каждый год упорно, выделяя из массы всякой мрази, создаёт десятками выдающихся гениев, украшающих земной шар.
Теперь вам понятно, доктор, почему я опорочил ваш вывод в истории Шариковской болезни.
Моё открытие, черти б его съели, с которым вы носитесь, стоит ровно один ломаный грош… Да, не спорьте, Иван Арнольдович, я ведь уж понял.
Я же никогда не говорю на ветер, вы это отлично знаете.
Теоретически это интересно.
Ну, ладно!
Физиологи будут в восторге.
Москва беснуется… Ну, а практически что?
Кто теперь перед вами? – Преображенский указал пальцем в сторону смотровой, где почивал Шариков, – исключительный прохвост.
– Но кто он – Клим, Клим, – крикнул профессор, – Клим Чугунков (Борменталь открыл рот) – вот что-с: две судимости, алкоголизм, «всё поделить», шапка и два червонца пропали (тут Филипп Филиппович вспомнил юбилейную палку и побагровел) – хам и свинья… Ну, эту палку я найду. Одним словом, гипофиз – закрытая камера, определяющая человеческое данное лицо.
Данное! «От Севильи до Гренады…» – свирепо вращая глазами, кричал Филипп Филиппович, – а не общечеловеческое.
Это – в миниатюре – сам мозг.
И мне он совершенно не нужен, ну его ко всем свиньям.
Я заботился совсем о другом, об евгенике, об улучшении человеческой породы.
И вот на омоложении нарвался.
Неужели вы думаете, что из-за денег произвожу их?
Ведь я же всё-таки учёный.
– Вы великий учёный, вот что! – молвил Борменталь, глотая коньяк.
Глаза его налились кровью.
– Я хотел проделать маленький опыт, после того, как два года тому назад впервые получил из гипофиза вытяжку полового гормона.
И вместо этого что же получилось?
Боже ты мой!
Этих гормонов в гипофизе, о господи… Доктор, передо мной – тупая безнадёжность, я клянусь, потерялся.
Борменталь вдруг засучил рукава и произнёс, кося глазами к носу:
– Тогда вот что, дорогой учитель, если вы не желаете, я сам на свой риск накормлю его мышьяком.
Чёрт с ним, что папа судебный следователь.
Ведь в конце концов – это ваше собственное экспериментальное существо.
Филипп Филиппович потух, обмяк, завалился в кресло и сказал:
– Нет, я не позволю вам этого, милый мальчик.
Мне 60 лет, я вам могу давать советы.
На преступление не идите никогда, против кого бы оно ни было направлено.
Доживите до старости с чистыми руками.
– Помилуйте, Филипп Филиппович, да ежели его ещё обработает этот Швондер, что ж из него получится?!
Боже мой, я только теперь начинаю понимать, что может выйти из этого Шарикова!
– Ага! Теперь поняли?
А я понял через десять дней после операции.
Ну так вот, Швондер и есть самый главный дурак.
Он не понимает, что Шариков для него более грозная опасность, чем для меня.
Ну, сейчас он всячески старается натравить его на меня, не соображая, что если кто-нибудь в свою очередь натравит Шарикова на самого Швондера, то от него останутся только рожки да ножки.