– Ещё бы!
Одни коты чего стоят!
Человек с собачьим сердцем.
– О нет, нет, – протяжно ответил Филипп Филиппович, – вы, доктор, делаете крупнейшую ошибку, ради бога не клевещите на пса.
Коты – это временно… Это вопрос дисциплины и двух-трех недель. Уверяю вас.
Ещё какой-нибудь месяц, и он перестанет на них кидаться.
– А почему не теперь?
– Иван Арнольдович, это элементарно… Что вы на самом деле спрашиваете да ведь гипофиз не повиснет же в воздухе.
Ведь он всё-таки привит на собачий мозг, дайте же ему прижиться.
Сейчас Шариков проявляет уже только остатки собачьего, и поймите, что коты – это лучшее из всего, что он делает.
Сообразите, что весь ужас в том, что у него уж не собачье, а именно человеческое сердце.
И самое паршивое из всех, которые существуют в природе!
До последней степени взвинченный Борменталь сжал сильные худые руки в кулаки, повёл плечами, твёрдо молвил:
– Кончено. Я его убью!
– Запрещаю это! – категорически ответил Филипп Филиппович.
– Да помилуйт…
Филипп Филиппович вдруг насторожился, поднял палец.
– Погодите-ка… Мне шаги послышались.
Оба прислушались, но в коридоре было тихо.
– Показалось, – молвил Филипп Филиппович и с жаром заговорил по-немецки в его словах несколько раз звучало русское слово «уголовщина».
– Минуточку, – вдруг насторожился Борменталь и шагнул к двери.
Шаги слышались явственно и приблизились к кабинету.
Кроме того, бубнил голос Борменталь распахнул двери и отпрянул в изумлении.
Совершенно поражённый Филипп Филиппович застыл в кресле.
В освещённом четырехугольнике коридора предстала в одной ночной сорочке Дарья Петровна с боевым и пылающим лицом.
И врача и профессора ослепило обилие мощного и, как от страху показалось обоим, совершенно голого тела.
В могучих руках Дарья Петровна волокла что-то, и это «что-то», упираясь, садилось на зад и небольшие его ноги, крытые чёрным пухом, заплетались по паркету.
«Что-то», конечно, оказалось Шариковым, совершенно потерянным, всё ещё пьяненьким, разлохмаченным и в одной рубашке.
Дарья Петровна, грандиозная и нагая, тряхнула Шарикова, как мешок с картофелем, и произнесла такие слова:
– Полюбуйтесь, господин профессор, на нашего визитёра Телеграфа Телеграфовича.
Я замужем была, а Зина – невинная девушка.
Хорошо, что я проснулась.
Окончив эту речь, Дарья Петровна впала в состояние стыда, вскрикнула, закрыла грудь руками и унеслась.
– Дарья Петровна, извините ради бога, – опомнившись, крикнул ей вслед красный Филипп Филиппович.
Борменталь повыше засучил рукава рубашки и двинулся к Шарикову.
Филипп Филиппович заглянул ему в глаза и ужаснулся.
– Что вы, доктор!
Я запрещаю…
Борменталь правой рукой взял Шарикова за шиворот и тряхнул его так, что полотно на сорочке спереди треснуло.
Филипп Филиппович бросился наперерез и стал выдирать щуплого Шарикова из цепких хирургических рук.
– Вы не имеете права биться! – полузадушенный кричал Шариков, садясь наземь и трезвея.
– Доктор! – вопил Филипп Филиппович.
Борменталь несколько пришёл в себя и выпустил Шарикова, после чего тот сейчас же захныкал.
– Ну, ладно, – прошипел Борменталь, – подождём до утра.
Я ему устрою бенефис, когда он протрезвится.
Тут он ухватил Шарикова под мышки и поволок его в приёмную спать.
При этом Шариков сделал попытку брыкаться, но ноги его не слушались.
Филипп Филиппович растопырил ноги, отчего лазоревые полы разошлись, возвёл руки и глаза к потолочной лампе в коридоре и молвил: – Ну-ну…
Глава 9
Бенефис Шарикова, обещанный доктором Борменталем, не состоялся, однако, на следующее утро по той причине, что Полиграф Полиграфович исчез из дома.