Левая нога не сгибалась, её приходилось волочить по ковру, зато правая прыгала, как у детского щелкуна.
На борту великолепнейшего пиджака, как глаз, торчал драгоценный камень.
От интереса у пса даже прошла тошнота.
Тяу, тяу!.. – он легонько потявкал.
– Молчать! Как сон, голубчик?
– Хе-хе.
Мы одни, профессор?
Это неописуемо, – конфузливо заговорил посетитель. – Пароль Дьоннер – 25 лет ничего подобного, – субъект взялся за пуговицу брюк, – верите ли, профессор, каждую ночь обнажённые девушки стаями.
Я положительно очарован.
Вы – кудесник.
– Хм, – озабоченно хмыкнул Филипп Филиппович, всматриваясь в зрачки гостя.
Тот совладал, наконец, с пуговицами и снял полосатые брюки. Под ними оказались невиданные никогда кальсоны.
Они были кремового цвета, с вышитыми на них шёлковыми чёрными кошками и пахли духами.
Пёс не выдержал кошек и гавкнул так, что субъект подпрыгнул.
– Ай!
– Я тебя выдеру! Не бойтесь, он не кусается.
«Я не кусаюсь?» – удивился пёс.
Из кармана брюк вошедший выронил на ковёр маленький конвертик, на котором была изображена красавица с распущенными волосами.
Субъект подпрыгнул, наклонился, подобрал её и густо покраснел.
– Вы, однако, смотрите, – предостерегающе и хмуро сказал Филипп Филиппович, грозя пальцем, – всё-таки, смотрите, не злоупотребляйте!
– Я не зло… – смущённо забормотал субъект, продолжая раздеваться, – я, дорогой профессор, только в виде опыта.
– Ну, и что же? Какие результаты? – строго спросил Филипп Филиппович.
Субъект в экстазе махнул рукой.
– 25 лет, клянусь богом, профессор, ничего подобного.
Последний раз в 1899-м году в Париже на Рю де ла Пэ.
– А почему вы позеленели?
Лицо пришельца затуманилось.
– Проклятая Жиркость !.
Вы не можете себе представить, профессор, что эти бездельники подсунули мне вместо краски.
Вы только поглядите, бормотал субъект, ища глазами зеркало. – Им морду нужно бить! – свирепея, добавил он. – Что же мне теперь делать, профессор? – спросил он плаксиво.
– Хм, обрейтесь наголо.
– Профессор, – жалобно восклицал посетитель, – да ведь они опять седые вырастут.
Кроме того, мне на службу носа нельзя будет показать, я и так уже третий день не езжу.
Эх, профессор, если бы вы открыли способ, чтобы и волосы омолаживать!
– Не сразу, не сразу, мой дорогой, – бормотал Филипп Филиппович.
Наклоняясь, он блестящими глазами исследовал голый живот пациента:
– Ну, что ж, – прелестно, всё в полном порядке.
Я даже не ожидал, сказать по правде, такого результата. «Много крови, много песен…».
Одевайтесь, голубчик!
– «Я же той, что всех прелестней!..» – дребезжащим, как сковорода, голосом подпел пациент и, сияя, стал одеваться.
Приведя себя в порядок, он, подпрыгивая и распространяя запах духов, отсчитал Филиппу Филипповичу пачку белых денег и нежно стал жать ему обе руки.
– Две недели можете не показываться, – сказал Филипп Филиппович, – но всё-таки прошу вас: будьте осторожны.
– Профессор! – из-за двери в экстазе воскликнул голос, – будьте совершенно спокойны, – он сладостно хихикнул и пропал.
Рассыпной звонок пролетел по квартире, лакированная дверь открылась, вошёл тяпнутый, вручил Филиппу Филипповичу листок и заявил:
– Годы показаны не правильно.
Вероятно, 54—55.
Тоны сердца глуховаты.
Он исчез и сменился шуршащей дамой в лихо заломленной набок шляпе и со сверкающим колье на вялой и жёваной шее.
Странные чёрные мешки висели у неё под глазами, а щёки были кукольно-румяного цвета.
Она сильно волновалась.