Как вспомнишь об этом, так невольно настраиваешься на торжественный лад.
Его смуглое лицо горело ребяческим восторгом.
Он стоял в круге света, падавшего от люстры, а длинные тени ложились по стенам и черным пологом сгущались над ним.
Бэрримор разнес наши чемоданы по комнатам и, вернувшись, почтительно склонился перед нами, как и подобало хорошо вышколенному слуге.
Наружность у него была незаурядная - высокий, представительный, с окладистой черной бородой, оттенявшей бледное благообразное лицо.
- Прикажете подавать обед, сэр?
- А готово?
- Через несколько минут, сэр.
Горячая вода у вас в комнатах.
Мы с женой будем счастливы, сэр Генри, остаться здесь на первых порах, но ведь при новых порядках вам потребуется большой штат.
- При каких новых порядках?
- Я хочу сказать, что сэр Чарльз вел уединенный образ жизни и мы вдвоем вполне могли обслужить его, а вы, сэр, вероятно, будете жить более широко, и вам придется налаживать все по-новому.
- Значит, вы с женой хотите получить расчет?
- Если только это не причинит вам каких-либо неудобств, сэр.
- Но ведь ваши предки в течение нескольких поколений жили в Баскервиль-холле.
Мне бы очень не хотелось с первых же своих шагов здесь порывать старые семейные связи.
Я подметил следы волнения на бледном лице дворецкого.
- Нам с женой это тоже не легко, сэр.
Но, сказать вам правду, мы были очень привязаны к сэру Чарльзу и до сих пор никак не оправимся после его смерти. Нам тяжело здесь оставаться.
Мы уже не можем чувствовать себя в Баскервиль-холле, как прежде.
- Что же вы собираетесь предпринять?
- Я надеюсь, сэр, что нам удастся наладить какое-нибудь дело.
Ведь сэр Чарльз не оставил нас своей щедростью...
А теперь разрешите показать вам ваши комнаты.
Верх старинного холла был обведен галереей с перилами, на которую вела двухпролетная лестница.
Оттуда вдоль всего здания тянулись два длинных коридора, куда выходили все спальни.
Моя была в одном крыле со спальней Баскервиля, почти дверь в дверь.
Эти комнаты оказались более современными, чем центральная часть дома, а светлые обои и множество зажженных свечей сразу же смягчили тяжелое впечатление, которое создалось у меня по приезде в Баскервиль-холл.
Однако столовая в нижнем этаже поразила нас своим сумрачным видом.
Это была длинная комната с помостом для хозяйского стола, отделенным одной ступенькой от той ее части, где полагалось сидеть лицам низшего звания.
В дальнем конце были хоры для менестрелей.
Высоко у нас над головой чернели огромные балки, за которыми виднелся закопченный потолок.
Очень может быть, что пылающие факелы, красочность и буйное веселье стародавних пиров смягчали мрачность этой комнаты, но сейчас, когда в ней под единственной лампой с абажуром сидели два джентльмена, одетые во все черное, их голоса звучали приглушенно, и настроение у них было несколько пониженное.
Длинная вереница предков в самых разнообразных костюмах - начиная с вельможи эпохи королевы Елизаветы и кончая щеголем времен Регентства - взирали на нас со стен, удручая своим молчанием.
Разговор за столом как-то не клеился, и я почувствовал облегчение, когда, закончив обед, мы перешли курить в бильярдную - комнату вполне современную.
- Что и говорить, обстановка не из веселых, - сказал сэр Генри.
- Ко всему этому, конечно, можно притерпеться, но сейчас я чувствую себя не в своей тарелке.
Неудивительно, что мой дядюшка нервничал, живя один в таком доме.
Ну что ж, давайте, пожалуй, разойдемся. Может быть, утром нам покажется здесь не так уж уныло.
Прежде чем лечь спать, я открыл штору и посмотрел в окно.
Оно выходило на газон перед парадной дверью.
За газоном, раскачиваясь на ветру, стонали высокие деревья.
В просвете между быстро бегущими облаками проглянул месяц.
В его холодном сиянии за деревьями виднелась неровная гряда скал и длинная линия мрачных болот.
Я задернул штору, убедившись, что последнее мое впечатление от Баскервиль-холла ничуть не противоречит первому.
Но оно оказалось не последним.
Несмотря на усталость, я все-таки не мог заснуть и, ворочаясь с боку на бок, тщетно призывал к себе сон.
Где-то далеко часы отбивали каждые пятнадцать минут, и больше ничего не нарушало мертвой тишины, царившей в доме.
И вдруг в глухую полночь моего слуха коснулся совершенно явственный звук, в природе которого сомневаться не приходилось.
Это были рыдания, приглушенные, судорожные всхлипывания женщины, чье сердце разрывалось от горя.