Я приподнялся на кровати и стал напряженно вслушиваться.
Плач раздавался где-то близко, в самом доме.
Я прождал с полчаса, насторожившись всем своим существом, но не услышал больше ничего, кроме боя часов и шороха плюща, увивающего стены.
Глава VII. СТЭПЛТОНЫ ИЗ МЕРРИПИТ-ХАУС
Свежая прелесть утра стерла из нашей памяти гнетущее впечатление, которое осталось у нас обоих после первого знакомства с Баскервиль-холлом.
Когда мы с сэром Генри сели завтракать, яркий солнечный свет уже лился в узкие окна с цветными гербами на стеклах, разбрасывая по полу пестрые блики.
Темная дубовая обшивка отливала бронзой в золотых лучах, и теперь нам трудно было представить, что всего лишь накануне вечером эта комната навевала на нас такое уныние.
- Дом тут ни при чем, мы, вероятно, сами во всем виноваты, - сказал баронет.
- Устали с дороги, прозябли, вот нам и представилось все в мрачном свете.
А за ночь мы отдохнули, чувствуем себя прекрасно, и вокруг тоже повеселело.
- Однако нельзя приписывать все только нашему настроению, - ответил я.
- Скажите мне, например, неужели вы не слышали среди ночи чей-то плач, по-моему, женский?
- А вы знаете, мне тоже почудилось что-то подобное сквозь дремоту.
Я долго прислушивался и потом решил, что это было во сне.
- Нет, я совершенно ясно все слышал и уверен, что плакала женщина.
- Надо сейчас же поговорить с Бэрримором.
Он вызвал дворецкого звонком и обратился к нему за разъяснениями.
Мне показалось, что бледное лицо Бэрримора побледнело еще больше, когда он услышал вопрос хозяина.
- В доме всего две женщины, сэр Генри, - ответил Бэрримор.
- Одна из них судомойка, которая спит в другом крыле, вторая - моя жена, но я уверяю вас, что она не плакала.
И все же он сказал нам неправду, потому что после завтрака мне пришлось столкнуться с миссис Бэрримор в коридоре, на ярком свету.
Я увидел высокую, очень спокойно державшуюся женщину с крупными чертами лица и со строго сжатыми губами.
Но глаза - красные, с припухшими веками, - выдали ее.
Значит, она-то и плакала ночью, а если так, муж не мог не знать об этом.
И все же он шел даже на то, что его могут уличить во лжи.
Зачем?
И почему она так горько рыдала?
Чем-то таинственным и мрачным веяло от этого бледного благообразного человека с черной бородой.
Он первый обнаружил тело сэра Чарльза, и обстоятельства смерти старика Баскервиля были известны нам только с его слов.
Неужели же мы видели Бэрримора в кэбе на Риджент-стрит?
Во всяком случае, борода была точно такая.
Кэбмен говорил о человеке среднего роста, но это впечатление могло быть ошибочным.
Как же мне установить истину?
Прежде всего надо, конечно, повидать начальника почтовой конторы в Гримпене и узнать у него, была ли наша телеграмма передана Бэрримору в собственные руки.
И в том и в другом случае у меня, по крайней мере, будет что сообщить Шерлоку Холмсу.
Сэр Генри занялся после завтрака просмотром деловых бумаг, и я вполне мог располагать своим временем.
Пройдя четыре мили по хорошей дороге вдоль болот, я вышел к маленькой, невзрачной деревушке, в которой мне прежде всего бросились в глаза два более солидных, чем остальные, строения - гостиница и дом доктора Мортимера.
Начальник почтовой конторы, оказавшийся также и здешним лавочником, запомнил нашу телеграмму.
- Конечно, сэр, - сказал он, - я доставил ее мистеру Бэрримору, как и было указано.
- А кто ее относил?
- Мой сынишка.
Джеймс, ведь ты доставил телеграмму в Баскервиль-холл, мистеру Бэрримору?
- Да, папа.
- И вручил ему самому? - спросил я.
- Нет, мистер Бэрримор был где-то на чердаке, и я отдал телеграмму его жене, а она обещала тотчас же передать ему.
- А самого мистера Бэрримора ты видел?
- Нет, сэр, я же говорю, что он был на чердаке.
- Откуда же ты знаешь, где он был, если сам его не видел?
- Ну, жена-то должна была знать, где он, - раздраженно сказал почтмейстер.
- Ведь телеграмма доставлена?