Несколько недель тому назад она принялась за уборку в кабинете сэра Чарльза - в первый раз после его смерти - и нашла в глубине камина листок бумаги.
Большая часть его превратилась в пепел, но один маленький кусочек - самый конец - уцелел, и слова еще можно было разобрать, хотя чернила посерели от огня, а бумага обуглилась.
Это была, наверно, только приписка, и мы прочли вот что:
"Умоляю вас, как джентльмена, сожгите это письмо и будьте у калитки в десять часов вечера".
Внизу стояли две буквы: "Л.
Л.".
- Вы сохранили этот обрывок?
- Нет, сэр. Он рассыпался у меня в руках.
- А до этого сэр Чарльз получал письма, написанные тем же почерком?
- Не знаю, сэр, не обращал внимания.
Да и это письмо запомнилось мне только потому, что оно было единственное в тот день.
- И вы не знаете, кто такая "Л.
Л."?
- Нет, сэр, понятия не имею.
Но я думаю, что, если б нам удалось разыскать эту леди, мы бы узнали кое-какие подробности о смерти сэра Чарльза.
- Я просто не понимаю вас, Бэрримор! Как можно было скрывать до сих пор такие важные сведения?
- Видите ли, сэр, сразу же вслед за этим на нас самих свалилась беда.
Кроме того, мы с женой очень любили сэра Чарльза и не забывали его благодеяний. Зачем, думаем, ворошить старое?
Нашему несчастному хозяину это уже не поможет, а когда в дело замешана женщина, тут надо действовать осторожно.
Ведь даже самые достойные люди...
- По-вашему, это может оскорбить его память?
- Да, сэр, я решил, что ничего хорошего из этого не получится.
Но вы были так добры к нам... Мне не захотелось скрывать от вас то, что знаю.
- Хорошо, Бэрримор, можете идти.
Когда дворецкий вышел, сэр Генри повернулся ко мне:
- Ну, Уотсон, что вы скажете об этом новом луче света?
- По-моему, он еще больше сгустил темноту.
- Да, верно.
Но если б нам удалось выследить эту "Л.
Л.", тогда все бы прояснилось.
Мы теперь знаем, что есть женщина, которой многое известно, а это уже серьезное достижение! Надо только найти ее.
Что ж нам теперь делать?
- Немедленно сообщить обо всем Холмсу.
Может быть, это наведет его на нужный след.
Я почти уверен, что он сейчас же приедет сюда.
Я ушел к себе и написал Холмсу подробный отчет о событиях сегодняшнего утра.
Мой друг, по-видимому, очень занят последнее время, так как письма с Бейкер-стрит становятся все реже и все короче. В них ни словом не упоминается о моих отчетах, а о цели моей поездки сюда - лишь вскользь.
Дело о шантаже, вероятно, поглощает все силы Холмса.
Но последние события, безусловно, привлекут его внимание и снова пробудят в нем интерес к нашему расследованию.
Как бы мне хотелось, чтобы он был здесь!
17 октября.
Сегодня весь день льет дождь; тяжелые капли шуршат в густом плюще, падают с карнизов.
Я вспомнил каторжника, скрывающегося в глубине мрачных, открытых небу торфяных болот.
Бедняга!
Каковы бы ни были совершенные им преступления, теперешние его муки в какой-то мере искупают их.
А потом вспомнился мне и тот, другой человек... Лицо, мелькнувшее в окне кэба, темная фигура, словно вырезанная на лунном диске.
Неужели этот неуловимый соглядатай, этот пособник тьмы тоже бродит сейчас, под таким ливнем?
Вечером я надел непромокаемый плащ и отправился в глубь болот, рисуя в своем воображении страшные картины. Дождь хлестал мне в лицо, в ушах свистел ветер.
Да хранит господь тех, кто блуждает сейчас около Гримпенской трясины! В такую погоду даже взгорья превращаются здесь в сплошную топь.
Я отыскал гранитный столб, на котором стоял тот одинокий созерцатель, и с его неровной, уступчатой вершины оглядел расстилавшиеся внизу унылые болота.