В сущности говоря, мне как добросовестному сыщику следовало бы немедленно арестовать всю вашу компанию.
Обличающим документом могут послужить письма Уотсона.
- Расскажите лучше, как обстоит наше дело? - спросил баронет.
- Удалось ли вам разобраться в этой путанице?
Мы с Уотсоном с чем приехали, с тем и сидим - ничего не разузнали.
- Я думаю, что в самом ближайшем будущем многое выяснится.
Дело на редкость трудное и запутанное.
Для меня некоторые пункты до сих пор покрыты мраком... Но он рассеется, непременно рассеется.
- Уотсон, вероятно, уже рассказывал вам о том, что мы слышали на болотах. Так что это не пустое суеверие.
Мне а свое время приходилось иметь дело с собаками, и тут меня не проведешь - собачий вой нельзя не узнать.
Если вам удастся надеть намордник на этого пса и посадить его на цепь, то я буду считать вас величайшим сыщиком в мире.
- Будет он и в наморднике, будет и на цепи, только помогите мне.
- Я сделаю все, что вы прикажете.
- Прекрасно! Но я потребую слепого повиновения без всяких "зачем" и "почему".
- Как вам будет угодно.
- Если вы соглашаетесь на это, тогда мы разрешим нашу задачу.
Я не сомневаюсь, что...
Холмс осекся на полуслове и устремил пристальный взгляд куда-то поверх моей головы.
Лампа светила ему прямо в лицо - неподвижное, застывшее, словно лицо классической статуи. Оно было олицетворением тревоги и настороженности.
- Что случилось? - в один голос воскликнули мы с сэром Генри.
Холмс перевел взгляд на нас, и я почувствовал, что он старается подавить свое волнение.
Его лицо по-прежнему ничего не выражало, но глаза светились торжеством.
- Простите меня, но я не мог сдержать свой восторг, - сказал он, показывая на портреты, висевшие на противоположной стене.
- Уотсон утверждает, что я ничего не смыслю в живописи, но это в нем говорит чувство соперничества, так как мы расходимся в своих оценках произведений искусства.
А портреты на самом деле великолепные.
- Рад слышать, - сказал сэр Генри, с удивлением глядя на моего друга.
- Я в картинах мало что понимаю. Вот лошадь или бычок - другое дело.
Но кто бы мог подумать, что у вас есть время интересоваться искусством!
- Не беспокойтесь, хорошую вещь я всегда замечу.
Бьюсь об заклад, что вон та дама в голубом шелковом платье - кисти Неллера. А толстый джентльмен в парике, безусловно, написан Рейнольдсом.
Это, вероятно, фамильные портреты?
- Да, все до одного.
- И вы знаете их по именам?
- Бэрримор долго натаскивал меня по этому предмету, и я, кажется, могу ответить свой урок без запинки.
- Кто этот джентльмен с подзорной трубой?
- Это контр-адмирал Баскервиль, служивший в Вест-Индии.
А вот тот, в синем сюртуке и со свитком в руках, сэр Вильям Баскервиль, председатель комиссии Палаты общин при Питте[16].
- А этот кавалер напротив меня, в черном бархатном камзоле с кружевами?
- О! С ним вы должны познакомиться.
Это и есть виновник всех бед - злодей Гуго, положивший начало легенде о собаке Баскервилей.
Мы его, вероятно, не скоро забудем.
Я смотрел на портрет с интересом и некоторым недоумением.
- Боже мой! - сказал Холмс. - А ведь по виду он такой спокойный, тихонький. Правда, в глазах есть что-то бесовское.
Но я представлял себе вашего Гуго эдаким дюжим молодцом с разбойничьей физиономией.
- Портрет подлинный, в этом не может быть ни малейших сомнений. Сзади на полотне написано его имя и дата - тысяча шестьсот сорок седьмой год.
Весь остальной вечер Холмс говорил мало, но портрет беспутного Гуго словно приковывал его к себе, и за ужином он почти не отрывал от него глаз.
Однако ход мыслей моего друга стал ясен мне только тогда, когда сэр Генри ушел к себе.
Холмс захватил свечу со своего ночного столика и, вернувшись вместе со мной в пиршественный зал, поднес ее к потемневшему от времени портрету.
- Вы ничего особенного не замечаете?
Я долго рассматривал широкополую шляпу с плюмажем, белый кружевной воротник и длинные локоны, обрамляющие суровое узкое лицо. Это лицо никто не упрекнул бы ни в грубости черт, ни в жестокости выражения, но в поджатых тонких губах, в холодном, непреклонном взгляд" было что-то черствое, чопорное, беспощадное.