– Что там случилось? – спросил он у выходившего оттуда молодого человека.
– Не знаю, сударь, – ответил молодой человек. – Болтают, будто судят какую-то женщину, убившую военного.
Кажется, здесь не обошлось без колдовства; епископ и духовный суд вмешались в это дело, и мой брат, архидьякон Жозасский, не выходит оттуда.
Я хотел было потолковать с ним, но никак не мог к нему пробраться, такая там толпа. Это очень досадно, потому что мне нужны деньги.
– Увы, сударь, – отвечал Гренгуар, – я охотно одолжил бы вам денег, но если карманы моих штанов и прорваны, то отнюдь не от тяжести монет.
Он не осмелился сказать молодому человеку, что знаком с его братом архидьяконом, к которому после встречи в соборе он так и не заглядывал; эта небрежность смущала его.
Школяр пошел своим путем, а Гренгуар последовал за толпой, поднимавшейся по лестнице в залу суда.
Он был того мнения, что ничто так хорошо не разгоняет печали, как зрелище уголовного судопроизводства, – настолько потешна глупость, обычно проявляемая судьями.
Толпа, к которой присоединился Гренгуар, несмотря на сутолоку, продвигалась вперед, соблюдая тишину.
После долгого и нудного пути по длинному сумрачному коридору, извивавшемуся по дворцу, словно пищеварительный канал этого старинного здания, он добрался наконец до низенькой двери, ведущей в залу, которую он благодаря своему высокому росту мог рассмотреть поверх голов волновавшейся толпы.
В обширной зале стоял полумрак, отчего она казалась еще обширнее.
Вечерело; высокие стрельчатые окна пропускали слабый луч света, который гас прежде чем достигал свода, представлявшего собой громадную решетку из резных балок, покрытых тысячью украшений, которые, казалось, шевелились во тьме. Кое-где на столах уже были зажжены свечи, озарявшие низко склоненные над бумагами головы протоколистов.
Переднюю часть залы заполняла толпа; направо и налево за столами сидели судейские чины, а в глубине, на возвышении, с неподвижными и зловещими лицами; множество судей, последние ряды которых терялись во мраке.
Стены были усеяны бесчисленными изображениями королевских лилий.
Над головами судей можно было различить большое распятие, а всюду в зале – копья и алебарды, на остриях которых пламя свечей зажигало огненные точки.
– Сударь! – спросил у одного из своих соседей Гренгуар. – Кто эти господа, расположившиеся там, словно прелаты на церковном соборе?
– Направо – советники судебной палаты, – ответил тот, – а налево советники следственной камеры; низшие чины – в черном, высшие – в красном.
– А кто это сидит выше всех, вон тот красный толстяк, что обливается потом?
– Это сам председатель.
– А те бараны позади него? – продолжал спрашивать Гренгуар, который, как мы уже упоминали, недолюбливал судейское сословие. Быть может, это объяснялось той злобой, какую он питал к Дворцу правосудия со времени постигшей его неудачи на драматическом поприще.
– А это все докладчики королевской палаты.
– А впереди него, вот этот кабан?
– Это протоколист королевского суда.
– А направо, этот крокодил?
– Филипп Лелье – чрезвычайный королевский прокурор.
– А налево, вон тот черный жирный кот?
– Жак Шармолю, королевский прокурор духовного суда, и члены этого суда.
– Еще один вопрос, сударь, – сказал Гренгуар. – Что же делают здесь все эти почтенные господа?
– Судят.
– Судят? Но кого же?
Я не вижу подсудимого.
– Сударь, это женщина.
Вы не можете ее видеть.
Она сидит к нам спиной, и толпа заслоняет ее.
Глядите, она вот там, где стража с бердышами.
– Кто же эта женщина?
Вы не знаете, как ее зовут?
– Нет, сударь. Я сам только что пришел.
Думаю, что дело идет о колдовстве, потому что здесь присутствуют члены духовного суда.
– Итак, – сказал наш философ, – мы сейчас увидим, как все эти судейские мантии будут пожирать человечье мясо.
Что ж, это зрелище не хуже всякого другого!
– А вы не находите, сударь, – спросил сосед, – что у Жака Шармолю весьма кроткий вид?
– Гм! Я не доверяю кротости, у которой вдавленные ноздри и тонкие губы, – ответил Гренгуар.
Окружающие заставили собеседников умолкнуть.
Давалось важное свидетельское показание.
– Государи мои! – повествовала, стоя посреди залы, старуха, на которой было накручено столько тряпья, что вся она казалась ходячим ворохом лохмотьев – Государи мои!
Все, что я расскажу, так же верно, как верно то, что я зовусь Фалурдель, что сорок лет я живу в доме на мосту Сен-Мишель, против Тасен-Кайяра, красильщика, дом которого стоит против течения реки, и что я аккуратно плачу пошлины, подати и налоги. Теперь я жалкая старуха, а когда-то была красавицейдевкой, государи мои!
Так вот, давненько уж мне люди говорили:
«Фалурдель, не крути допоздна прялку по вечерам, дьявол любит расчесывать своими рогами кудель у старух.
Известно, что монах-привидение, который в прошлом году показался возле Тампля, бродит нынче по Сите.